Вороны
Шрифт:
Чуть позже, когда все утихомирились, Геннадий вызвал Диму к Павлу Илларионовичу.
Уже сидя там, в его кабинете, Дима наверняка знал, почему его решили вызвать именно сейчас.
– Должно быть, ты знаешь, что произошел несчастный случай, – издалека начал Павел Илларионович. – Я знаю, что вы с Арсением были товарищами, и мне важно знать, что сейчас с тобой все хорошо.
– Вы были его лечащим врачом, – с долей нечаянного, вырвавшегося упрека сказал Дима. – Вы должны знать, почему он решил сделать это.
– Я не могу обсуждать с тобой детали его лечения. Могу только сказать, что Арсений был сложным пациентом: он мало поддавался влиянию назначенной
– Значит, нужно было лечить его лучше.
– Мы просто не успели подобрать нужные медикаменты, – спокойно развел руками Павел Илларионович. – Понимаю твой гнев и неприятие. Но даже я не могу объяснить, почему он решил так поступить. Расстройства – непредсказуемая штука. Важно себе напоминать, что подобное случается. Это психиатрия. Может произойти все что угодно.
В горле образовался ком.
– Чем он?.. – спросил Дима, почти смирившись.
– Лезвием. Сейчас мы выясняем, как ему удалось протащить его в стационар.
– Как вы вообще остаетесь таким? Таким равнодушным.
– Если бы врачи принимали все близко к сердцу, они бы сами давно стали пациентами этой больницы.
– Все ведь… – Дима сглотнул мешающий ком. – Все ведь было хорошо.
– Не думаю, что сейчас тебе стоит лишний раз расстраиваться, Дима. Запомни, когда кто-то умирает, ты остаешься жив. Побольше думай о себе. Мертвым ты не поможешь, а вот себе – вполне можешь.
На этом разговор закончился.
Темно-серая полоса, помаячив между белым и черным, снова вернула свой изначальный цвет. Диме казалось, что навсегда.
Мои руки связаны моими же руками
После смерти Сени прошло три дня.
Его кровать занял недавно прибывший парень – совсем молодой, от силы восемнадцатилетний. Сенину тумбочку, которая стояла возле кровати, он захламил своими вещами, даже не догадываясь о том, что это спальное место еще недавно занимал совсем другой человек, ушедший трагически рано.
Нельзя сказать, что после произошедшего Дима оправился, но и нельзя сказать, что его состояние было совсем ужасным. Оно было плохим. Просто плохим. Таблетки усмиряли бушующую в нем депрессию и необъективное желание наложить на себя руки, какое рождается в человеке в период обострившейся стадии. Дима ощущал себя стабильно никак.
Дарья Ивановна считала это прогрессом.
– Ровное состояние – не спад, а это уже хорошо, – сказала она. – Дима, сегодня наша последняя встреча. Хочу пожелать тебе беззаботной, яркой и насыщенной жизни. Дай мне обещание, что все будет именно так. Нет – дай себе обещание. Это куда более важно.
– Какой смысл в обещаниях, если их можно нарушить?
Дарьи Ивановна улыбнулась.
– Смысл в том, что они способны держать человека на плаву. Смотря как к ним отнесешься. Решать только тебе. Надеюсь, ты сделаешь правильный выбор.
Дима поблагодарил Дарью Ивановну и в последний раз вышел из ее кабинета.
Пора было готовиться.
Дима должен был быть готов забрать свою одежду, переодеться и покинуть больницу – это лишь малая часть, которая от него требовалась. Сложнее всего было подготовиться морально: совсем скоро он выйдет отсюда в большой, сложный мир, мир, который, если вспомнить всю свою жизнь, никогда особо не жаловал его.
В любом случае, после всего пережитого в больнице, тяжело было адаптироваться там, где ты снова останешься один на один с собой. Никто не заставит тебя вставать по утрам, никто не заставит тебя готовить
себе еду, никто не заставит принимать таблетки вовремя и вообще принимать их. Привитая в больнице дисциплина казалась заведомо проигрышной перед лицом жизненных реалий.При последней встрече с Павлом Илларионовичем Дима был спокоен и умиротворен, но в его глазах не наблюдалась и мало-мальской радости.
– Не буду врать, тебе предстоит еще долгий путь реабилитации, – сказал врач. – Основные проблемы мы устранили и теперь на тебе лежит большая ответственность, несмотря на то, что ты продолжишь наблюдаться у другого врача после выписки. Твоя задача поддерживать самого себя, соблюдать режим дня и принимать таблетки. Если твое состояние ощутимо ухудшится или если появятся побочные эффекты от лекарств, сразу же уведомляй своего нового врача. На этом, пожалуй, мы с тобой закончим, Дима.
Дима кивнул, не зная, что сказать, кроме обыкновенного «до свидания». Хотя, уже стоя у дверей, он проявил каплю креативности:
– Надеюсь, мы больше с вами не встретимся.
Павел Илларионович коротко засмеялся.
– Иди уже, умник.
Через час Геннадий провел Диму до помещения, где он смог получить свою одежду и переодеться. С собой у него не было ничего, кроме ключей и прошлогодней жвачки в заднем кармане джинс, поэтому покидал он больничный комплекс буквально налегке. Но только не в душевном понимании. Дима понятия не имел, что теперь будет делать со своей жизнью. Снова ходить на работу? Его, скорее всего, уже уволили за долгое отсутствие. Снимать ролики и бегать по конкурсам? Не было желания. Думать о поступлении в следующем году? До следующего года надо еще дожить. Участвовать в мотоциклетных заездах? Если Дима и хотел умереть, но только не от того, что банально зазевался на дороге. У него имелись маленькие дела, типа забрать кота из родительской квартиры, но не более того. Если в больнице была определённая цель – выписаться из нее, то теперь эту цель он реализовал. Или теперь нужно было жить хотя бы маленькими целями? Сперва добраться до дома, вдоволь накуриться и напиться кофе, затем поехать за Ирисом, пережить встречу с отцом, потом снова вернуться домой. Если теперь жизнь будет напомнить эту рутинную череду событий, то проще было вернуться больницу, где рутина была оправдана и чуть ли не прописывалась пациентам, как лекарство.
Перед выходом Диму вызвали в совершенно другой кабинет, где его уже ждала молодая врач с бланком в руках.
– Антисуицидальный контракт, – пояснила она, протягивая Диме образец и чистый бланк. – Нужно заполнить.
Когда-то Сеня рассказывал ему, что в самый первый раз, когда его определили в стационар с депрессивным периодом, на выходе он тоже подписывал антисуицидальный контракт. Он не имел никакой силы по своей сути, а являлся лишь не более чем попыткой навязать пациенту ответственность за свою жизнь перед самим собой и врачами.
Дима послушно заполнил лист. Последнее дело, что держало его здесь, было осуществлено.
Под сопровождением Геннадия он вышел на улицу и дошел до самого выхода.
– Пока, парень.
Дима вяло помахал ему рукой.
Он уже и забыл, каково это – свободно идти по улицам города. За неимением проездного, зайцем он доехал на автобусе до метро, а там ему пришлось юркнуть через турникет вслед за какой-то бабушкой. В другое бы время ему стало стыдно, но на тот момент он не испытывал ничего, кроме желания оказаться дома, где нет ни людей, ни шума, ни громкого гаркающего «Скобцов!», оповещающего об очередных процедурах.