Ворона
Шрифт:
Соловьев затих. Александр Сергеевич в испуге встал. Свет погас. Потянула свою волынку виолончель. Когда свет зажегся - на скамейке в парке сидела Ильинская с книгой в руках.
Александр Сергеевич с Алексеем подошли к ней.
– Соловьев умер, - сказал Александр Сергеевич.
Ильинская уронила книгу на колени, вскрикнула.
– А Абдуллаева все нет, - сказал Алексей.
– Поехал за Машей.
Через полчаса к дому подъехала "скорая". Санитары вынесли тело Соловьева на носилках, погрузили в машину и повезли в морг.
Перед гробом Соловьева в зале прощания стояли: Абдуллаев, Миша, Маша, Ильинская, Александр Сергеевич, Алексей, родственники, бывшие сослуживцы из НИИ.
– Кому теперь ругать жизнь?
–
– Некому, - сказала Ильинская и пошла по липовой аллее к дому.
На застекленной террасе с видом на реку играли в карты Абдуллаев, Алексей, Миша и Маша.
– Надоело играть, - сказала Маша, отбрасывая карты.
– Да и статью мне надо заканчивать.
Маша работала уже год у Абдуллаева, в его газете, главным редактором.
– Я и не думала прежде, что мне так будет нравиться работать в газете. Ведь вот что удивительно: слова для меня приобрели другое значение. Каждое слово на вес золота.
– Например?
– спросил Миша.
– Да вот - первая полоса. На ней должно быть не менее шести материалов, чтобы глаз бежал у читателя, было что посмотреть. А я должна этот глаз каким-то приемом остановить. Я сигналю: "Анатолий Чубайс решил, что чековая приватизация увенчалась полным успехом". Крупно так это, черным, то есть полужирным шрифтом. И все! Понимаешь? Это целое искусство! Я понимаю, Миша, что ты меня можешь назвать изменницей, но книжка моих рассказов, выпущенная два с лишним года назад тиражом в тысячу экземпляров, до сих пор не распродана. И все в той книжке детский лепет. Эти, извини, сопли в сахаре: "Розовые, розовые, розовые лепестки утренней зари..." А тут в номер: "Американская финансовая группа 20-20 рассматривает возможности инвестиций в России". Понимаешь?
Бывший врач кремлевки Алексей, хромая, вышел к рампе с балалайкой, пропел:
Долго в цепях нас держали, Долго нас голод томил. Черные дни миновали, Час искупленья пробил...
– Почему ты не ходишь в черном?
– спросил Миша.
– Тебе очень был к лицу черный цвет. Твои короткие, ершистые черные волосы, черные брови...
– У меня есть черное вечернее платье. Когда-нибудь увидишь.
– Маша, ты прекрасна, изумительна, великолепна!
– сказал Абдуллаев.
– С тобою мы завоюем не только Россию, но и весь мир!
Миша вышел на авансцену и проговорил в зал:
– Вороны способны к сложным формам поведения.
На террасе была плетеная мебель. Кресла-качалки, стулья, круглый стол - все сплетено из белых прутьев хорошего дерева.
Александр Сергеевич сидел в кресле-качалке. Миша сел возле артиста на стул. Миша спросил:
– Вы прочитали мой последний рассказ?
– Да. С удовольствием. Вы в архивах работали?
– Нет. Но о многом из эпохи Грозного вычитал в книгах.
– Сильный и страшный рассказ!
– воскликнул Александр Сергеевич. Как там у вас живых баграми заталкивают под лед в Новгороде! А пьяный царь девок щупает. Очень сильно! Вы взяли прекрасный сюжет из русской истории. Так и нужно. Обязательно художественное произведение должно выражать серьезную, большую мысль. Как говорил Чехов, только то прекрасно, что серьезно. Продолжайте писать, вы талантливый человек!
Миша от смущения покраснел.
– Пора и обедать, наверное, - сказал Алексей.
– Я распорядился, - сказал Абдуллаев.
– Через полчаса все будет готово.
– Какой чудесный вид с террасы на реку!
– со вздохом умиления сказала Ильинская.
– Живу здесь два года и никак не привыкну к этой красоте. Такое впечатление, что паришь над рекой!
– Красиво, - согласился Алексей.
– Очень красиво!
– усилил оценку Александр Сергеевич.
Свет на сцене медленно погас, затем луч прожектора выхватил из тьмы восторженное лицо Маши.
– В заголовки новостей субботнего номера!
– начала она и продолжила: - Банкиры России не склонны преувеличивать проблему оттока капиталов
Дали общий свет. Александр Сергеевич беседовал с Мишей.
– Вот некоторые субъекты говорят, что раньше было лучше, жизнь была спокойнее, - сказал Александр Сергеевич.
– Но это не так, и вы это здорово показали. Культурный прогресс человечества идет очень медленно. Мы живем в лучшее время, по сравнению с прошлыми временами, хотя дикости еще много, но значительно меньше, чем прежде. И вы пишете лучше, чем прежде... Тогда вы плели, как вон Маша, - кивнул Александр Сергеевич в ее сторону, - непроницаемую словесную ткань, и только. Хотя тканью то плетение назвать нельзя. Ткань - вещественна и имеет свое предназначение, а то было нечто... бессмысленное. Когда нечего сказать, я думаю, когда пуста душа, то начинается плетение, объемы, главы, как роман на голову, вместо снега! Мертвые слова, фанерное искусство. А у слов есть душа! Вот в чем дело. Эту душу слов нужно почувствовать и познакомить слово со словом. А это могут делать единицы.
Ильинская, сидевшая рядом с Алексеем, шепотом спросила у него:
– Как вы думаете, Маша живет с Абдуллаевым?
– Разумеется, - прошептал Алексей.
– А как же Миша?
– Миша ее никогда не любил. Он прежде видел в ней коллегу по художественной прозе, а теперь... Инерция знакомств, работы. Абдуллаев теперь ему платит тысячу долларов.
– Пойдемте обедать, - сказал Абдуллаев.
Свет погас. Прожектор выхватил крупно руки Маши. Алексей из темноты бодро запел:
Пройдут года, настанут дни такие, Когда советский трудовой народ Вот эти руки, руки молодые, Руками золотыми назовет.
Повсюду будем первыми по праву. И говорим от сердца от всего, Что не уроним трудовую славу Своей страны, народа своего!
После этого луч прожектора осветил сидящую в кресле Ильинскую. Она задумчиво смотрела в зрительный зал.
– Муж оставил меня в пятьдесят шестом году. Я играла горничных и воспитывала сына. Когда сыну исполнилось двадцать лет, он начал заниматься штангой. За год накачался до неузнаваемости. Стал победителем первенства страны, и умер скоропостижно. Я думаю, он совершал ежедневное насилие над своим организмом ради дурацкой победы, о которой теперь никто не помнит. И я, сознаюсь, совершила насилие над собой, с горя родила от главрежа Гену. То было в шестьдесят шестом году. И вот Гена вырос, стал гражданином США, я пожила у него в Нью-Йорке, а теперь он здесь, устроил представительство своей фирмы, торгует компьютерами. И жизнь теперь кажется лирикой, которую можно читать, а можно и не...
Пошел дождь. По стеклам террасы потекли струйки.
После обеда Абдуллаев сказал:
– Я с Мишей съезжу на переговоры. К восьми часам вернемся.
Они ушли.
И дождь кончился. Выглянуло солнце. На улице было жарко, даже душно.
– Пойдемте купаться, - сказала Маша.
– Я останусь, почитаю, - сказала Ильинская.
– Что вы читаете?
– спросила Маша.
– Борхеса.
– А я к нему охладела, - сказала Маша.
– Вообще охладела к прозе.
– Может быть, и я охладею, - сказала Ильинская.
Александр Сергеевич поднялся, сказал:
– Да, нужно прогуляться к реке, ноги помочить.
– Идемте, - сказал Алексей.
– Я удочку возьму.
– Днем, говорят, плохо клюет, - сказал Александр Сергеевич.
– А я так с ней посижу.
Они вышли на крыльцо и по асфальтированной дорожке, по обе стороны которой цвели пионы, спустились к реке. Тут был устроен пляж, насыпан желтый мелкий песок, врыты скамейки.
Маша разделась. На ней был белый купальник. Александр Сергеевич увидел ее загорелые плечи и худенькие, как крылья, лопатки. Маша стояла лицом к реке и размахивала руками.