Ворона
Шрифт:
– И это говорит бывший коммунист?!
– усмехнулся Миша.
– Все мы - бывшие, - сказала Ильинская.
– А я - будущая!
– из чувства противоречия сказала Маша.
– Бог в помощь, - сказал Александр Сергеевич.
Алексей вышел к рампе, нагнулся, взял балалайку, заиграл и запел:
Строем движется единым Большевистской рати мощь. Лётом сталинским, орлиным Всё ведет нас мудрый вождь...
Миша подошел к Александру Сергеевичу, спросил:
– Вы читали Пруста?
– Кто это?
– Понятно, - сказал Миша.
– А мы чай будем пить?
– спросила
– Да, я распорядился, - сказал Абдуллаев.
– На террасе.
– Сегодня хорошая погода, - сказала Ильинская и села на скамейку.
– Я бы об этом сказала иначе, - начала Маша.
– Примерно так: воздыхать о воздушном воздухе воздушных замков, парить, не падая духом, в розовых, розовых, розовых лепестках утренней зари, в умысле намерения постичь непостижимое из ничего, поскольку из наличного и обычного никогда не вычитать розовой, розовой, розовой истины зари!
– Вы прелестны, очаровательны!
– с чувством сказал Абдуллаев.
– И чем непонятнее вы говорите, тем вы прекраснее!
– Я бы все это запретил, - сказал Соловьев.
Алексей тренькнул струнами балалайки и сказал:
– Ну что вы, господин Соловьев! Зачем запрещать человечеству размножаться? Нам нравится песня соловья? Нравится! А он от половозрелости поет! Так и молодежь. Она во все века пела без смысла. Ну, вот, посудите, я сейчас сыграю на этом отеческом инструменте хорошо знакомую вам мелодию...
Играет "Не корите меня, не браните".
– Что эта мелодия выражает? Да ровным счетом ничего.
– Мелодия многое выражает, - заметила Ильинская.
– Слово дано для слова, а мелодия дана для мелодии, - вполне определенно выразился Соловьев.
Маша села на скамейку рядом с Ильинской, сказала:
– И пространство мое широко, оно распахнуто шире широкого.
– Маша права, - сказал Миша.
– В чем?
– спросил Соловьев.
– В том, что наше пространство шире широкого.
– Мне Чехова достаточно: "От трех бортов в середину..." - сказал Александр Сергеевич.
– Мы будем пить чай?
– спросила Ильинская.
– Необлагаемая часть прибыли могла бы пойти на развитие искусства, но этой части нет, - сказал Абдуллаев.
– Все обложили!
– прошипел Соловьев.
– Эта армия меня сведет с ума. У соседа ночью забрали сына. Наряд милиции приехал! Сволочи! Крепостное право, да и только!
Алексей еще раз тренькнул струнами, сказал:
– В развитии общества нет никакой логики. Все происходит стихийно. А этот Маркс - просто дурак!
– Смело!
– сказал Абдуллаев.
– Раньше бы вас за эти слова...
– Эти слова в кремлевке я слышал каждый день, - сказал Алексей, да еще вперемешку с матом! Вот тебе и незаменимые правители коммунизма!
– Можно мне бросить стихотворную реплику?
– спросила Маша.
– Бросай, - разрешил Миша.
Маша вышла на авансцену, свет погас, луч прожектора выхватил из темноты ее лицо.
Когда, с бичом в руке над дышлом наклонен, Он держит на вожжах полет четверки дикий, - Знай, варвар, в этот миг он, гордый и великий, Стократ искуснее, чем сам Автомедон...
– Вы чэдная! Очаровательная!
– воскликнул Абдуллаев, и на его смуглом кавказском лице
– Можно и мне бросить стихотворную реплику?
– спросил Александр Сергеевич.
Откуда-то с небес мощно прозвучало божественно-режиссерское:
– Валяйте!
В свете прожектора старый актер бархатным голосом прочитал:
Веселое время!.. Ордынка... Таганка... Страна отдыхала, как пьяный шахтер, И голубь садился на вывеску банка, И был безмятежен имперский шатер. И мир, подустав от всемирных пожарищ, Смеялся и розы воскресные стриг, И вместо привычного слова "товарищ" Тебя окликали: "Здорово, старик!" И пух тополиный, не зная причала, Парил, застревая в пустой кобуре, И пеньем заморской сирены звучало: Фиеста... коррида... крупье... кабаре...
А что еще надо для нищей свободы?
– Бутылка вина, разговор до утра... И помнятся шестидесятые годы - Железной страны золотая пора.
– Как это хорошо, Александр Сергеевич!
– сказала с придыханием Ильинская.
– Какие были годы!
– Было время!
– сказал Александр Сергеевич.
– Были люди!
– сказал Алексей.
– Не знаю, не знаю, - сказала Маша.
– Эти шестидесятники просто нытики какие-то! Шли прямо на предмет, забыв об искусстве. Да, Борхеса среди вас не было.
– Но и Борхес для компании Гоголя и Чехова, думаю, маловат, - сказала Ильинская.
– Вы читали Борхеса?
– спросил Миша.
– Просматривала.
– Пойдемте пить чай, - сказал Абдуллаев.
Медленно, под звуки виолончели, опустился занавес. Актеры вышли на улицу покурить. В парке пели птицы. Было по-июньски светло. У забора еще тлели угли от шашлыка. Миша как бы впервые посмотрел на высокую ель и заметил на кончиках ветвей светло-зеленые молодые наросты. Выше, над елью, было небо, синее, с белыми облаками. Когда долго смотришь на небо, то голова начинает кружиться. Миша опустил голову и посмотрел в даль липовой аллеи, ведущей к новому дому Абдуллаева. А в дом идти не хотелось, так хорошо было на улице.
Между первым и вторым действием прошло два года. Поднялся занавес под взвизги скрипки. На сцене - одна из комнат в доме Абдуллаева. На кровати лежит сильно исхудавший Соловьев. Возле него сидит старый артист Александр Сергеевич.
– Полегчает, - сказал Александр Сергеевич.
– Не умирать же в пятьдесят лет!
– шутливо, но тихо, с одышкой, сказал Соловьев.
Помолчали.
– Надо было раньше Алексею показаться, - сказал Соловьев.
– У тебя сразу шишка на спине выросла?
– Год назад почувствовал вдруг - растет и болит. Начал вспоминать. Вспомнил, что зимой, у гастронома, поскользнулся и упал на спину. Ударился.
– Пройдет, - сказал Александр Сергеевич, хотя не верил в то, что говорил.
– Вспоминаю свое счастливое детство, - еще тише прежнего сказал Соловьев.
– Я ведь деревенский, родился в Воронежской области. Деревня наша замечательная была. Босиком по траве бегал. Кнут сам себе плел, был подпаском. Хорошо. Молоко из-под коровы пил. Зачем мы в Москву приехали? Не понимаю. Учиться, учиться! В Москву, в Москву! Оглядываясь назад, вижу, что все куда-то провалилось... Шампанского бы теперь...