Вершители Эпох
Шрифт:
Баротиф ударил первым, но Энью впервые смог сдержать удар, въехав в землю на высоту стоп. Мышцы, казалось, сейчас разорвутся от напора, что-то неприятно хрустнуло и затянулось магией обратно. Ним удивился, но напора не ослабил, наоборот, отбив контратаку, въехал шестопёром по рёбрам, бросая Энью в очередную стену. Оружие вылетело из пальцев, но ненадолго. Он опустил руку, и в ладонь легко и мягко легло небольшое лежащее под обломками копьё, словно там ему было самое место. Каждый раз, думая об оружии, Энью мечтал о том моменте, когда они станут единым целым, когда действительно подойдут друг другу, и, кажется, этот момент только что наступил. Он облокотился на камень и выдавил себя из завалов, прокручивая дерево в руке и смотря, как дым обволакивает тёмно-шлифованную гладь наконечника. Город быстро разгорался дальше, и от места битвы теперь оставались только угольные завалы, напоминающие остовы чудовищ, но Энью этого почти
— А ты стал сильнее, малец, — доверительно зашуршал в голове голос Нима. — Только всё равно ничего у тебя не… — Энью оказался рядом с ним, и Баротиф только и успел, что подставить шестопёр, отражая атаку. Теперь откинуло уже его, и в глазах, так жаждущих крови, загорелся огонёк ненависти.
— Освободи, — Энью бегло дышал, слова выходили изо рта с трудом, будто язык пересох от жажды. — Освободи Эннелим!
— Ты зазнаёшься, пацан! — прорычал Ним, и в руке его задвигалась черная, склизкая магия. Энью сплюнул в сторону. — Достало с тобой возиться…
Он почувствовал, как Ним собирает магию в правой руке, как отзывается на похожие потоки запечатанная синева внутри. Он снова атаковал — жестоко и безжалостно, — прежде, чем Баротиф успеет набрать достаточно, но это всё равно было слишком медленно. Что-то в области уха резко рвануло жаром — на пару сантиметров левее, и Энью лишился бы виска. К счастью, повезло, и, пока Ним, чертыхаясь, собирался с силами, получилось навязать ближний бой.
— Считаешь, что так у тебя больше шансов?
Ним играючи заблокировал пару ударов по ногам и ударил сам. Отбив древком тяжёлый шестопёр, Энью подсел вниз и выцелил колено — безрезультатно, то же самое, что бить по камню. Ещё пара парирований — и пришлось широкими шагами разрывать дистанцию. Он попробовал повторить увеличение радиуса, но Ним только вяло отмахнулся, после чего стойка чуть не сыграла с Энью злую шутку — от магии еле получилось увернуться, ещё немного — и задело бы пальцы. Нужно было принимать решительные меры, и Энью, одним рывком сократив дистанцию, оказался почти вплотную и ткнул наконечником в незащищённую стопу. Ниму пришлось уклоняться, но он этого и добивался: дождавшись, когда враг повернётся боком, Энью выхватил заранее спрятанный метательный нож и вонзил в область правого локтя. Это была совсем другая битва, чем тогда, в лесу — филигранная, отточенная каждым шагом. Теперь это было не соревнование в желании победить — это было сражение спокойствия и опыта, и, как ни странно, в этот раз Энью превосходил Нима. Не потому что научился хладнокровию — просто сейчас в глазах был написать не страх потерять, а цель обрести. Ним это почувствовал, увидел вместе с кровью, вытекающей из наполненной сталью раны, вместе с собственным недоумением и ужасом от осознания поражения, исказившим лицо.
— Осмелишься? — Баротиф, ведомый нехорошим предчувствием, мгновенно оказался за Энн и притянул её к себе почти вплотную, приставляя к горлу ребро ладони, налитой магией.
Девушка охнула, колени от слабости подкосились, и она еле удержалась на ногах. Взгляд её теперь витал в пространстве, словно не мог сфокусироваться на чём-то одном. В тот момент Ним считал, это единственное, что может выиграть ему сражение. Он ошибался. Энью поднял с земли обломок копья — короткий, почти невесомый, медленно выдвинул ногу вперёд, сдвигая в сторону чью-то руку, натужно выдохнул и задержал дыхание, перенёс центр тяжести, немного завёл за голову и, интуитивно поймав баланс дротика, швырнул его вперёд настолько сильно, насколько только был способен. А потом заметил, как выражение лица его врага вдруг пошатнулось, движения размылись, Ним шагнул назад и упал на спину, пытаясь вдохнуть и судорожно сжимая древко. Взметнулось что-то белое, послышался стук тела о мостовую, слабый возглас — и ничего больше.
Мир сломался, заскрипел согнутыми листами зеркал и провалился в пустоту бессознательности. Энью пошёл вперёд, перешагивая через валяющихся на земле людей. Это была победа, однозначно победа, но тогда почему внутри было так больно, так непонятно и надломленно. Смешались гордость, непонимание и откровенная жалость к себе. Что-то проглядывало через эту пелену, оставшуюся после битвы, нет, что-то смотрело — зло, в упор, ухмыляясь, — и Энью сжался в комочек, продолжая шаг за шагом двигаться вперёд, к невидимому, к недостижимому, к ужасу, музыкой разливающемуся по нервам. Нечто ждало его за стеной отрицания, тяжёлое, как небо, и гнетущее, как тайна. Сосущая под ложечкой тишина сковала взгляд, прикованный только к одному месту — среди всей этой горы трупов и огня, — только к одному.
Энью
подошёл вплотную и остановился, наклоняя только голову, будто взглянуть ближе было невозможно. Его затрясло, казалось, сейчас вся его душа разорвется в клочья, изломанная, обманутая перевернутой с ног на голову реальностью. Всё застыло, и одним безумным всплеском взлетел на воздух целый район, разорванный в клочья вспыхнувшим и исчезнувшим в одно мгновение пламенем. Перед Энью, распластавшись на камне, валялся Ним, откинув в сторону неживую руку и растекаясь лужей крови, а сверху, держась за обломок копья, смотря в пустоту и вниз, лежала Энн.***
— …Мы оба подпитываемся этой энергией, — объяснил Джон. — Здесь пересекается очень много судеб, и их линии, они становятся ещё ровнее, ещё отчётливее, чем были до. Это сложно показать, ты сама почувствуешь, когда начнётся.
— И тогда?
— Да, мы сможем найти его, а наша сила возрастёт.
— Но сначала работа.
— Верно, — отрезал он.
Фабула удобно откинулся на ветке дерева, подложив под голову руки и задумчиво глядя перед собой. От коры веяло приятным ароматов жизни и зелени, и ему показалось, что он еле слышит отчётливый запах лета, такой же, как в молодости — мокрый, терпкий и сладкий. Захотелось курить, хоть он уже много лет не носил с собой сигарет. Раньше он считал такое плохой приметой, но сейчас само слово «приметы» вызывало недопонимание. Он теперь совсем мало чего понимал — больше делал, учил, сохранял, работал… Фабула достал зажигалку и провёл пальцами по цитате. На секунду глаза заблестели, и показалось, он понял, что на самом деле имел в виду Эдвин Рокс, но в следующее мгновение металлическая коробочка снова просто бессмысленно вертелась в пальцах, отражая утренние солнечные лучи. В конце концов, то, что он делал, не слишком отличалось от, скажем, написания статей или постройки дома — ничего исключительного, и в итоге, обычно, всё сводилось к рутине. Вайесс сидела рядом, свесив через плечо короткий лук без тетивы и упрямо, прикусив губу, обтачивала небольшую ветку, и ещё иногда доставала из вещмешка сухари. За спиной в колчане болталась одна-единственная стрела.
— Печать сломалась, — сухо констатировала она, не отвлекаясь от дела. — Это моя вина.
— Нет, — Джон немного помолчал, словно заставляя обдумать это одно короткое слово.
— Либо недостаточно крепкой оказалась клетка, — Вайесс прервала молчание, — либо его воля. Или случилось что-то, что он не смог перенести. В любом случае, помешать этому мы не могли.
— Могли. Но не стали.
— Ага, не стали… — Их дерево стояло на возвышении, так что впереди открывался картинный вид на поле, по сторонам которого собирались армии.
— Ого, — усмехнулся Джон. — Я уже не помню, когда в последний раз видел так много людей в одном месте.
— Кажется, лет десять назад было.
— Разве?
— Ну, здесь тысячи три на три. Примерно, — прищурилась Вайесс. — А тогда было пять тысяч. То ли фестиваль, то ли торжество, не помню точно.
— Да, было что-то такое, — поднял глаза Джон. — Но ты же знаешь, у меня всё давно смешалось.
— А для чего я ещё нужна, — она поймала на себе укоряющий взгляд, улыбнувшись в ответ, — кроме как напоминать?
Мятежная армия и армия Фарелиаса практически одновременно выстраивались в ряды, образуя замысловатые геометрические скопления в центре и на флангах. Отсюда Вайесс было не понять точно, но, по-видимому, фарелиассцы подготовились лучше: по бокам выстроилась конница, а в резерве была тяжёлая пехота. Мятежники, похоже, полностью положились на силу магов, сконцентрировав все отряды вокруг них. Правый фланг начал двигаться, переминаясь ровно стучащей тысячей ног, как огромная бесформенная амёба. Вдалеке затрепетали шатры с прикреплёнными на них флагами, порывистый ветер закачал дерево, и в лицо полетели листья. В этот момент взвились стрелы, тучи стрел, по очереди врезавшиеся в землю, в щиты, в тела. Но пехота правого фланга, не получив видимых повреждений, подняв щиты, перешла на ровный шаг и практически подошла вплотную, когда мятежники кинули копья. Первые ряды смяло, в то время как следующие уже перешли на бег, по очереди вклиниваясь в раздробленный строй врагов. Ровные линии превратились в кашу из отблесков, рисунков на щитах и крови, а армия мятежников продолжала смыкать клешни вокруг сбившихся в кучу фарелиассцев. Двинулась, зашаталась и поползла остальная армия, следуя одним им известным указаниям.