Вершители Эпох
Шрифт:
Она коснулась обеих линий, и по ним побежали потоки воли, переливавшейся в её тело через соединения с каждым человеком пятнадцати миров. Она принимала их на себя не как владелец, а как посредник между необходимостью и собственной миссией, вливая их в чёрное, как ночь, и тонкое, как воздух, лезвие. Медленно потянулось время, с каждым мгновением возвращаясь в норму и перекрывая собой иллюзорное видение мира судеб. Вайесс заметила, как порвал распавшийся кокон Энью, как преодолел расстояние между ней и Фабулой, как создал из магии короткий нож… Душа рвалась остановить его, пресечь, самое главное, спасти Джона Фолкса, так что она повернула лезвие в его сторону, и тут же сдвинула обратно, пресекая собственные мысли. Ей показали, что этот вариант — единственный, и в этот раз не могла помочь ни её способность к импровизации, ни напитавшая её сила.
— Ты говорил, что придётся чем-то жертвовать, если необходимо, — обратилась она к
Лезвие само подалось вперёд, утягивая её за собой и перетекая из руки в руку чёрным воском рукояти. Ей это надоело, надоело, что сама не может взять это в руки и поступить как считает нужным, надоело, что её тянут за собой, что из раза в раз она возвращается в волонтёрский отряд беспомощностью, бессилием, отрешённостью. Ей снова крутили как игрушкой эти надменные, бесстрастные, розово-голубые, переливающиеся тенями облака. И, оказалось, ничего она не оставила, да и как можно было оставить, как — забыть, пересилить, что должно случиться, чтобы она наконец поняла, поняла, «куда дальше» и «как дальше», но пока что перед глазами была такая же бессмысленность, как и в сердце, а клинок всё двигался вперёд, прорубая путь через секунды и ведя за собой её послушные руки.
— Нет! Пожалуйста, — по щекам градом катились кровавые слёзы, и жадно хватала их горечь татуировка, впитывая в себя эмоции, пока зазубренный клинок неминуемо приближался к цели. — Нет! В сторону!
Фатум отреагировал слишком медленно, или, может, она была быстрее, но когда он заметил, было уже слишком поздно и для него, и для Джона Фолкса. Два меча — чёрный и бесформенный, как космос, и синий, как штормовое море, — плавно прорезали одежду, потом кожу, добираясь до сердец через разрубленные ниточки уходящей жизни. Вайесс увидела, как на единственное мгновение слетает с лица парня эта вечно задиристая ухмылка, как разглаживается шрам, на секунду возвращая того улыбчивого парня, которого, наверное, когда-то знал Джон, и который теперь смотрел на неё, крепко держась за лезвие и всаживая его всё глубже и глубже в собственную память. Момент остановился разделённой реальностью, и они оказались вдвоём где-то посередине хода времени, будто время для них вдруг пошло в обратную сторону, уничтожая само себя.
— Забирай, — прошептал Юнмин, вкладывая что-то мягкое ей в руку, и из уголка рта потекла светлая струйка бессмертия. — Если он верит в тебя, я тоже.
— Я ничего… — плакала Вайесс, удивляясь тому, как могло скопиться внутри столько слёз. — Я ничего не могу. Я бесполезная… Я не могу ничего решить.
— Послушай… Говорю тебе как тот, кто видел гораздо, гораздо больше, — хмыкнул парень, кладя ладонь на раскиданные во все стороны чёрные щупальца волос, и те послушно улеглись на место, шипя от касания белизны. — Тебе не нужно ничего решать. Не нужно…
— Он сказал…
— Ты всё видела сама, и теперь то, что ты хочешь узнать, уже внутри тебя. Ничего не важно — ни я, ни Джон, ни целый мир, ни эта дурацкая миссия. Ты уже — часть Вселенной, ты стала тем, кем Он гордится…
— Что мне нужно делать?
— А что ты хочешь?
Рассыпались на части две красные линии, вместе с собой разрывая межреальность, съёжившуюся в одну точку. Вайесс смотрела из неё, как исчезают две долгие, как вечность, жизни, растворяются в успокоившемся море и заделанных трещинах, как всё вокруг становится ярче и насыщеннее, а внутри, в самой душе, что-то падает и разлетается на осколки, окончательно и бесповоротно сломанное. В этот момент она — Вселенная, она — Пустошь, и по коже скальпом стекает боль, позабытая много веков назад, человеческая боль. Она переполняет её, рвётся наружу, и в тот самый момент, когда отрывается и сгорает последний осколок красных линий, последний осколок её прошлой, открывается в глубинах мироздания Око, и из черноты её бесчувственности сыпется волнами чёрный, металлический песок, погребая под собой остатки Тральмара и вбирая в себя остатки жизни Судей. Момент неравновесия, момент передачи полномочий разделяет всё на «до» и «после», пока создающее новую Пустошь Око смотрит ей прямо в глаза — и радужка этого, нового Ока голубая, как дождь, как свет галактики над головой, как последние минуты заката, голубая, как самое светлое будущее.
Её тело собирается чёрным огнём из воздуха, и белая сила Судей, соединённая с силой Пустоши, рвётся наружу пожирающими материю пламенными языками, из глубины которых отчаянно вглядываются в мёртвое тело два звёздных глаза. «Что ты хочешь?» — вопрос роится в голове необузданной раной, водоворотом воспоминаний, а перед глазами — всё ближе и ближе безжизненная оболочка Учителя и склонившаяся над ним крючковатая фигура Ученика. Песок под ногами, будто намагниченный, шлейфом тянется за ней, пока она присаживается на одно колено и приставляет, сама не понимая зачем, два пальца к шее Джона Фолкса. Пульса нет.
Что-то бормочет себе под нос Энью, но Вайесс теперь только видит на его месте пустую, прогнившую в соку собственного отчаяния оболочку.Она осторожно поднимает Джона на руки, так, будто он ещё жив, и будто каждая клетка его тела — бесценное сокровище. Скукоживается и опадает въевшаяся в тело чешуя, превращаясь в песок и разлетаясь по округе ветром. Энью провожает её взглядом, и, наверное, сейчас в его глазах она снова похожа на Бога — в его, но только не в её собственных. Вспыхивает мраком огонь на пальцах, и впереди из земли вырастает, скручиваясь смерчами темноты, башня, поднимаясь всё выше и выше к таким же безразличным облакам. Лестница пахнет гарью и дымом, а Вайесс всё продолжает переступать ступеньку за ступенькой, утопая в бесконечности одинаково тяжёлых секунд, пока не оказывается на самом верху. Врезается в волосы порыв ветра, унося с пряди в темноту ночи сероватую треугольную заколку — осколок металлической звёздочки. Вайесс поднимает руки, проводя в воздухе превращающиеся в полотно замысловатые контуры, и через несколько секунд опускает тело в маслянистую прозрачную субстанцию, растекающуюся овалом в метре над землёй и бережно принимающую на себя человеческую тяжесть.
— Подожди ещё немного…
И ответ приходит сам, тот, что все эти годы был в глубине её сердца, но которого она не замечала. Ответ, выскобленный в небе вершиной башен Арденны, написанный в белых зрачках Вершителей Эпох, выложенный солнечными лучами на улыбке, нарисованный переплетениями красных молний на Стене. Ответ, который она так старательно прятала в недрах своей не-человечности, в обмане предназначений и в песках старой, как мироздание, памяти.
— Я только хочу, чтобы ты был рядом.
***
Корабль мягко резал волны, так что качка, тем более сейчас, в хорошую погоду, почти не ощущалась. Но Энью всё равно время от времени переваливался через деревянный борт, и его рвало, так что стеклянные глаза слезились ещё больше, а потом и вовсе перестали от недостатка влаги. Сначала на него не обращали внимания, но потом, когда он один раз не успел дойти до борта, кто-то из охотников отлил ему немного лимонной воды. Эти охотники всегда таскали её с собой в море, если кто-то болел. Солнце раздражающе било в иссушенные глаза и по-летнему жарило непривыкшую кожу, красным дождём бело-оранжевых отблесков падая в воду. Днём он совсем забыл накинуть что-то на лицо, и теперь, к вечеру, оно ужасно обгорело — завтра, наверное, будет болеть. Но ему плевать.
Он записался в охотники ещё год назад, просто однажды придя и зарегистрировавшись. Просто так, даже сам не понял, почему, его будто привели за руку и за него поставили печать, за него прошли тесты, за него начали браться за задания. Убить, найти, преследовать, зачистить, отомстить, сражаться, тренировать, спасти… Он замешал себя в бесконечный круговорот одинаковых действий, и пока его звали, расхваливая как «лучшего мага периферии», он послушно шёл. Энью уже год ни разу не брился и не стригся, так что отросла колючая щетина, которую ему небрежно обкорнали, когда он работал в охране одного из дворян. Волосы он стягивал на голове пучком, но кудри всё равно свалялись и стали просто бежевой массой непонятной формы. Одежду он тоже почти не менял, только иногда прикупая новое снаряжение, не мылся, — только если заставляли, — почти не ел. За пару лет фигура не обвисла, но рельеф ушёл, а вместе с ним и сила, так что для боя теперь приходилось прилагать всё больше усилий. А ещё ему снились сны. Страшные своей повторяющейся обыкновенностью, страшные шорохом воспоминаний в перемешавшимся безумием разуме. Каждую ночь в его комнату заходила Эннелим, ложилась рядом, обнимая за шею холодной рукой, и кожа и глаза её были такими же белыми, как платье. Энью просыпался со слезами, и из-за этого глаза нездорово покраснели, полопавшись пульсацией расходящейся от радужки сети сосудов.
Они плыли на Тральмар. Одобренная государством экспедиция, собранная из всех мастей археологов, историков, алхимиков, одним словом, исследователей, и двадцати нанятых для охраны охотников. Само это название что-то пробуждало внутри него, но что, он понять не мог, так что отказаться от миссии — тоже. Всё, что он слышал по пути, — так это бесконечную болтовню, рассказы, слухи и профессиональные термины, вроде «эрозии» или «грунта». Последние дни Энью вообще провел на койках, избегая солнечных лучей, вдыхая солёную затхлость моря и такой же солёно-приторный пот. Раньше ему мешал воротник у новой рубашки, но он его отрезал, так что теперь спалось гораздо удобнее. Впрочем, спать ему почти не давали — эти двое сидели на соседних гамаках, только снизу. Одного он видел, а второй был как раз слева, а Энью на разу не ложился головой к палубе — то ли привычка, то ли глупый ритуал. Он только слышал его голос — кряхтящий, иногда поскрипывающий и проглатывающий звонкие согласные.