Вершители Эпох
Шрифт:
Перед глазами мутнеет, пуля, звеня, отлетает в сторону, а Хайкон откатывается назад, держась за повреждённую руку. С пальцев на пол капает кровь. Вайесс слышит, как что-то бормочет Фабула, рисуя на полу странные узоры, и занимает позицию прямо перед ним, вставая в боевую стойку и готовясь защищаться. Её переполняет Пустошь, и это тот самый момент, когда они стали одним целым, когда она наконец готова, после всех испытаний, принять эту силу. Рука вытягивается песком, и чернота собирается в форму, принимая образ меча. Хайкон выставляет руки, и комната наполняется треском автоматов, Вайесс в свою очередь растягивает меч до квадрата и закрывается от шквального огня. Песок оказывается прочнее пуль, и стена разрезает их на маленькие кусочки, поглощая и впитывая в себя. Ним обматывает пальцы жгутами, и в этот момент Вайесс бросает лезвие вперёд, одновременно материализуя следующее. В обеих руках Хайкона появляются сабли,
Вайесс чувствует это — то же самое ощущение, как при первом диалоге с Красной, как тогда, на испытании — это как прямая, вымеренная до каждого сантиметра, бесконечная и бесконечно одинаковая, и она прорезает разум насквозь, разделяя мир на правильное и неправильное, на существующее и нет. Это была сила Фатума — синяя и неуклонно стабильная, как полуденное небо, как время, существующее только ради порядка. Клинки столкнулись, и от концентрации все три рассыпались, разлетевшись осколками и впившись в стены.
— Вы двое! Я всю свою жизнь шёл к вершине, и теперь вы пришли отнять её у меня?! — прорычал Хайкон, каждый раз нападая с остервенением и покрасневшими от бешенства глазами. — Я не позволю, не позволю, не позволю! Это место — моё, моё, только моё!
Хайкон понимал, что проигрывал, но сдаваться не собирался. Удары градом сыпались на Вайесс, но она каждый видела, каждый отражала, а ему приходилось прилагать максимум усилий, чтобы менять оружие, а ещё держать концентрацию и не ослаблять защиту. Ещё выпад — и она разрезала его костюм вместе с галстуком, чуть не достав до кожи. Хайкон рывком содрал с себя пиджак, и он полетел в окно, а в руках появился огромный меч, размером превышающий его самого раза в три. Он размахнулся, и, не успела она атаковать, с размаху впечатал её в стену, так, что крыша покосилась и начала заваливаться набок. А потом его толкнуло в плечо, и он отлетел, припечатанный к полу чёрным длинным копьём.
— Если я проиграю, то он от меня избавится, — кричал он, смеясь, одновременно с усилием вытаскивая из плеча оружие. — Он заменит меня! Я не хочу!
Ним поднялся на колено, вытащил две сабли и рванулся к ней, атакуя со всех сторон потоком замахов, проворотов и ложных выпадов. Вайесс успешно отклоняла каждую атаку, с каждой минутой привыкая всё больше к новым возможностям, но Хайкон сдаваться не собирался. Атаковав одновременно с двух сторон, он выбросил сабли, потом ещё одни, и когда подобрался ближе, чем на метр, собираясь ударить в последний раз, из татуировки вытянулись несколько щупалец и пронзили его насквозь, как скалы прорезают волны.
— Попалась, — прохрипел он, и из уголка рта потекла красная струйка.
Хайкон поднял голову, и из его рук в глаза Вайесс ударила вспышка света. Это ослепило её всего на пару секунд, но Ниму этого было достаточно. Стянув одну из рук с насадившего её на себя шипа, он быстро создал одно сплошное лезвие, нацеленное прямо ей в горло. Когда Вайесс пришла в себя, оно уже было почти у цели, и оставалось всего несколько мгновений, чтобы уклониться, отразить, сделать хоть что-нибудь. Она в отчаянии заглянула в белый мир, но и там было пусто, а мысли роились в голове бесконечностью, вгоняя в панику от приближающейся смерти. Это был конец, она не успеет ничего сделать, времени просто нет…
Всё произошло настолько быстро, что она не успела это даже как следует осознать. Из-за спины вдруг забил свет, а Фабула, оказавшийся в один миг перед ней, схватил Нима за лицо, вырвал из цепких объятий щупалец, поднял и впечатал в землю, оставив на месте человека только двухметровую дыру в полу. Казалось, сам воздух завибрировал от этого удара, в одно мгновение всё было кончено. Это был первый раз, когда Вайесс видела его силу, и это было ужасающе и ошеломительно одновременно. Она так и стояла, не в силах даже пошевелиться, раненая, со стекавшим по лицу от напряжения потом, пока Фабула не выдернул её из полусна, повернув в сторону свечения.
— Спасибо, — выдохнула она, опускаясь на колени и хватаясь за сердце от пережитого стресса. — А раньше никак было нельзя?
— Во-первых, нужно было сделать его, — он показал на жёлто-белый шарик, излучающий мягкий свет, — как можно быстрее. Во-вторых, это твой первый опыт в такого рода бою.
— Понятно, — она краем глаза заглянула в провал. — И всё равно…
Фабула взял её за руку и осторожно поднял, поддерживая под спину, потом подвёл к шарику, накрыл её ладонь своей и осторожно положил на шершавую бугристую поверхность. Ладонь Джона была холодной, как ночь в пустыне, и глаза — они блестели как в первую их встречу. Шарик горел маленькой радугой, шипя и плюясь кусочками тёплой плазмы, и внутри этого шарика было что-то сродни красному кубу — что-то непознанное, загадочное, за гранью всего, что она знала
до сих пор. Вайесс неосознанно запустила руку в карман, порылась в нём, и, нащупав что-то холодное и жёсткое, сжала в руке осколок маленькой железной звёздочки. Это была реальность, её маленькая, треугольная реальность, и его — это осознание — она ни за что не отпустит.— Готова? Пора идти, — Джон натужно выдохнул и мельком заглянул ей в глаза. Она посмотрела в ответ.
— Ты чего?
— Рука у тебя… тёплая.
Ним
Над городом повис полукруг луны, такой большой, что казалось, заполнил собой целое небо. Энью шагал в сторону богатых районов, овальной полосой светлых окон окружавших центральную крепость. Он слушал стук ботинок по мостовой, ветер, раздувающий пламя внутри него, шорох листьев редких деревьев, отдельные слова запоздалых прохожих. Мир говорил с ним всеми своими голосами наперебой, прерывая и смешивая один с другим, создавая из воздуха атмосферу ночи. Ему нравилось дышать прохладой — она очищала разум, делая мысли быстрыми и ясными. Он достал из кармана смятую бумажку и, прочитав ещё раз, сжёг прямо в руке, сжав пепел насколько сильно, насколько хватало злости. Энью прошёл открытые ворота внутренней, невысокой стены, и мир сразу преобразился: если снаружи уже царила ночь, здесь всё играло огнями фонарей, они били в глаза и отсвечивали бликами от металлических частей одежды.
Место, куда он шёл, было совсем недалеко, и было видно из любой части внутренней стены — высокое, четырёхэтажное, украшенное колоннами, разными узорами и завитками здание, верх которого охраняли четыре каменные горгульи, сидя на острых квадратных углах. Перед входом — высокими деревянными дверьми — стояли двое охранников, привалившись к стене и неторопливо болтая. Изнутри звучала музыка, а света из всех окон было больше, чем из всех домов рядом вместе взятых. Энью прижал руку к груди, ненадолго успокоив бешеное биение сердца, исходивший от него жар. В нём теплилось нечто его собственное: магия, взятая из самой души, из циркуляции крови, из движений мысли, частички реальности, скреплённые пониманием работы процессов, но кроме неё был целый организм — Фатум, — живущий с ним в неком симбиозе, в разделении полномочий.
Он глубоко вдохнул и вышел из переулка, направившись прямо к зданию, над входом которого красиво отсвечивала позолотой надпись «Приёмный дом». Он двигался как-то слишком быстро, хотя пытался сохранять спокойствие, может, из-за переполнявших его эмоций. Охранники вытянули руки, пытаясь его остановить, и Энью уже было приготовился отвечать, но, как только обе их руки легли на его плечи, что-то внутри проснулось, он увидел маленькие, тонкие и извилистые ниточки их судеб, и теперь было только одно желание — уничтожить, пожрать, не оставить после себя ничего. Вспыхнули синим пламенем плечи, и человеческие тела в мгновение осыпались пеплом вместе с одеждой, доспехами и оружием, развеявшись прахом в налетевшем ветре. Может, Энью показалось, но он почувствовал, как отдельно от всего остального тела губы подёрнулись лёгкой усмешкой. Он с шумом открыл двери и шагнул внутрь, занося на вычищенный пол грязь от ботинок. Человек в официальном костюме что-то ему сказал, потом преградил путь в залу, но Энью двинул рукой, сделав еле заметный жест, и в угол комнаты улетела ещё одна горстка пыли.
За дверями было светло, громко и очень людно. Казалось, вся знать города собралась в одном месте, только чтобы поболтать, обменяться новостями и открытиями, посплетничать и пообсуждать, поесть хорошей еды. Всё было белым, золотым и деревянным, во всей комнате витал аромат роскоши, праздности и цветочных духов. Странно, но на его появление сначала почти никто не обратил внимания, — наверное, считали, что без приглашения сюда не попасть, но Энью это было даже на руку. Человека, которого искал, он заметил почти сразу — статный, в возрасте, и традиционный костюм, в отличие от остальных, тёмно-синий. И ещё сильно выделялись глаза — карие, как земля, и сощуренные, как бы настороженные, будто всегда ищут подвох. Сила вела его вперёд, протискивала сквозь толпы говорящих к маленькому столику в самом углу. Только сейчас некоторые стали показывать на него или осторожно сторониться — одежда и плащ изорвались, а от ножен вообще остался только небольшой кожаный ремешок, держащий оголённый меч. Кое-кто поднялся, может, чтобы задать ему пару вопросов, но Энью посмотрел на него настолько властно, что тот поспешно ретировался, и со временем всё вернулось в норму. Старик сразу понял, что нужно оставаться на своём месте, и, заметив, что незнакомец направляется к нему, показал ему рукой на стоящий недалеко опустевший стул, предлагая сесть. Энью бесцеремонно придвинулся и закинул ногу на ногу.