В лабиринте миров
Шрифт:
– Яков, ты даже не зашёл ко мне, а ведь я говорила тебе намедни, что больна! Софка – вон... – это она, походя, обронила белокурой даме и та немедленно удалилась, кусая от злости губы.
– Не стесняешься держать в доме своих шлюх! Ты знаешь, что Николай не выходит второй день?
– Знаю, – Яков Петрович переместился за стол в ожидании обеда.
– И что же? Так он и будет сидеть взаперти, пока не помрёт? Ты этого добиваешься?
– Я добиваюсь послушания. Я не потерплю в доме деревенской девки!
Дама покивала головой, соглашаясь.
–
Яков Петрович пожал плечами.
– Неудивительно, ведь он же мой сын. Надо найти ему хорошую пару и тогда он забудет про скоротечный брак с этой пастушкой. Что посоветуешь? Ты наверняка думала об этом?
Дама задумчиво гладила рукой скатерть стола.
– Думала. Есть хорошие девушки. Есть... но Николай... он не желает и слышать о них!
– Тогда пусть катится к чертям вместе со своей деревенской девкой!
Дама продолжала, будто и не слышала гневного выпада Якова Петровича.
– Сегодня к нам в гости придёт председатель горкома Сергей Иванович. У него есть дочка. Пятнадцать лет, но...
– Что?
– Крайне мила. Мужчины не отрывают от неё глаз.
– Вот как?
– Да. И наш Николай не устоит. Но есть сомнения...
– Какие?
– Ты, – маленькие глазки дамы злобно блеснули. – Боюсь, что право первой брачной ночи в этом доме всегда будет принадлежать только тебе!
– О-о-о, – Яков Петрович в бешенстве откинул в сторону стул и он ударился об стену, ломая ножку и сбивая с пьедестала хрупкую статую. – Опять ты за своё?! Да когда ты угомонишься, старая дрянь!
– Да, я дрянь! Я дрянь!!! – дама залилась слезами. – А когда ты угомонишься, Яша, когда?! При живой жене, шлюху приволок, Софку.
– При живой жене?! – Яков Петрович тряхнул супругу за шею и она испуганно замолкла. – А ты забыла, как сама появилась в этом доме? Разве я не был женат? Но тебя это не остановило!
– Яша, я же думала у нас любовь! Сам говорил, жена старая, дочь больная... я же старалась, Яша! Двоих детей тебе родила! Коленьку, Катю... здоровых!
– Вот именно, – Яков Петрович неожиданно успокоился сел на стул и зевнул. – Тут ты права, жена старая. А старых жён надо менять, они ремонту не подлежат. Так что ты говоришь про дочку Сергея Ивановича? Пятнадцать лет? Гм...
Супруга Якова Петровича тяжело поднялась и заковыляла прочь из комнаты. Муж проводил её тяжёлым взглядом и зычно крикнул:
– Розка, Софка! Где вы, чёрт бы вас... обед заканчивается, а я только истериками сыт.
В комнату резво вбежали давешняя белокурая дамочка и рыхлая девица лет двадцати пяти с широким подносом, заставленным тарелками.
Девица принялась шустро накрывать на стол, Софья подсела к Якову Петровичу и, подставляя ему под руку, тарелки и закуски торопливо заговорила:
– Надо что-то решать, Яша. Беременная я, как с ребёнком то буду одна? Твоя старшая – уже дама, младшие тоже взрослые... сами свою жизнь устроят. Нет, мы конечно, будем помогать...
– Ты что ль
помогать будешь? – буркнул Яков Петрович с набитым ртом.– Да хоть и я. Помощь не только деньгами нужна, а и советом, лаской.
Яков Петрович оторвался от обеда и с интересом посмотрел на Софью.
– И что предлагаешь?
– Женись на мне, Яша. Ребёнку отец нужен. Фамилия. А то что же он будет? Байстрюк безродный...
– Не будет, – Яков Петрович продолжил прерванный обед, а Софья радостно всплеснула руками:
– Так ты женишься? Только жену твою Надьку надо отселить, да и Лидию Павловну... Люди смеются: первая жена в этом доме с дочерью живёт, вторая с детьми, а теперь ещё и я... как-то это Яша... не по-партийному.
Яков Петрович удивлённо поднял брови.
– Вона как заговорила? А теперь слушай сюда, – Яков Петрович утёр губы и жёстко взял Софью за узкие плечи. – Партию не тронь. Жёны жили здесь и будут жить. Нам по закону определённый метраж положен. Если всех выселить, так чужих заселят – будет коммуналка. В коммуналке хочешь жить?
Софья испуганно затрясла головой.
– Но три жены, это ты права – перебор. Потому я на тебе не женюсь.
– Да как же, Яша! Ребёнок...
– Я не женюсь, а вот Колька женится!
– Что?!
– Что слышала. Будет твоему ребёнку фамилия.
– Нашему ребёнку, Яша! Нашему!..
Яков Петрович вышел из-за стола, натянул на голову фуражку и молча вышел, горделивый и недоступный.
Софья залилась слезами. Рыхлая девица шустро вбежала в комнату и небрежно покидала тарелки на поднос.
– Будет убиваться-то будет.
– Ты слышала?!
– А то! Весь дом слышал. Ничего, могло быть и похуже. Тебя хоть в доме оставили, да и не просто оставили – замуж за генеральского сынка отдадут! Чего реветь-то?
– А Николай? Думаешь, он согласиться?
– А куда он денется? Небось уж не чает, как ему свою вину загладить, ведь в кои-то веки папеньку ослушался. Забудет свою Тамарку, женится на тебе, ребёночка родите... чего ещё? Не реви, ступай волосы прибери, умойся и вечером встреть его, как положено: с улыбками, да поклонами. А я пирожков напеку.
– Тошно мне, Роза. Как ни утро – так блюю, прямо из туалета не выложу. А он как дохнёт мне в лицо табачищем, там прямо хоть волком вой.
– Ничего, терпи. Такая бабья доля. Немного осталось-то. Родишь – полегчает. А с ребёночком мы управимся. Вон сколько баб-то в доме.
– А он потом другую найдёт, – плаксиво выговорила Софья.
– Да уж, известно. Найдёт. Да тебе что за печаль? Тебе судьбу ребёнка устроить надобно. Ты мать.
... От долго сиденья в шкафу затекли ноги, и мы Настасьей шевелили конечностями, разгоняя кровь.
– Идёмте, идёмте, – Катерина трясла красивыми цыганскими кудрями, нетерпеливо дёргая нас за руки. – Уехал изверг-то, пошлите ко мне во флигель!
Мы поднялись по узкой и крутой лестнице и оказались в круглой комнатке с высокими и узкими окнами, завешенными розовыми в мелкий цветочек, занавесками.