Чтение онлайн

– Помнишь, я говорила, что уехала с институтом в Сибирь на практику?

Борис кивнул.

– Я уезжала в деревню к сестре отца. Рожать…

– Что? – Борис вскочил. – Почему я узнаю об этом только теперь? – Он взъерошил волосы и в смятении прошёлся около кровати.

– Я бы и сейчас тебе ничего не сказала. Если бы не бабуля…

– Но почему? – Он подскочил к ней и встряхнул за плечи.

– Потому что она урод, - спокойно произнесла Катя, подняв голову. Лицо её было бесстрастно, глаза пусты.

– Что? – Он потрясённо отпустил её. Катя подобрала ноги и обхватила колени руками.

–

Она урод. Бесполый альбинос.

– Что? – Он отошёл от неё. Все мысли в его голове перепутались.

– Что-что, - передразнила его Катя. – У неё не было половых различий. И она альбинос. Когда она начала говорить, она говорила о себе «она». Так я и решила, что это, вроде бы, девочка.

– Где она теперь? – Борис сел на кровать. Теперь в его голове была карусель.

– После того, как я затащила Гришку, нашего Гришку, в постель и он решил уйти в монастырь, он увёз Агашку.

– Ты назвала её Агафья…

– Агния, - поправила она.

Вдруг он вздрогнул.

– Ты сказала – вашего Гришку затащила в постель? Ты спала с родным братом?

– Ну, спала, - зло сказала Катя и подняла лицо. На него смотрела взрослая женщина с глумливым выражением лица. Чёрные волосы в беспорядке рассыпались по плечам, в глазах горел огонь. «Колдунья», - пронеслось в голове Бориса и у него сладко заныло внизу живота. И чего он, собственно, возмущается? Они же тоже брат и сестра, правда, сводные. Так и что? Зато такой любовницы у него ещё никогда не было: изобретательная, неутомимая, страстная и прекрасно чувствует его тело. Вспомнив их последнюю ночь, он застонал, желание стало овладевать им. А дочь? А что дочь? Что бы он стал делать с этим ребёнком? В сад или школу её бы не взяли – дети засмеют. Они в любом возрасте жестоки. А если понадобится, они ещё родят. В другой раз, может, повезёт. Всё же отцы у них разные.

– Так у твоего брата с тобой неразделённая любовь была?

Глаза у девушки слегка потеплели.

– Я просто хотела его, а он не устоял. Потом у него в башке что-то переклинило, и он стал в церковь ходить. Потом перестал вообще от туда вылезать. Потом католичество принял. Как Союз рухнул, расплодились и католики, и буддисты. Кого только не было! словно специаьно у двереж ждали. Или у "железного занавеса", когда он упадет. Ну, а потом объявил, что идёт в семинарию, а после в монастырь простым монахом. Однажды он приезжал к нам. Агашке тогда лет пять было. Он её увидел и долго говорил с матерью. Она орала на него как резаная. Ещё, когда он, обвешанный крестами и ладанками с мощами, стал в католическую церковь бегать, мать начало от него тошнить. А теперь она просто видеть его не могла. Он после того разговора с ней пришёл ко мне и сказал, что дочери в этом мире будет трудно, что он её забирает. Всё время, пока он был у нас, он её по церквям таскал. Любым. И католическим, и православным. Как еще в синагогу или мечеть ен затащил, не знаю. Она и согласилась уехать. Скорее всего, он определил её в католический женский монастырь.

Она замолчала, внимательно глядя на него. Казалось, он её не слышал. Его взгляд скользил по её лицу, волосам, груди, животу. Она снова опрокинулась на спину. Волосы образовали вокруг головы облако. Из-под прищуренных глаз она следила за ним. Затем, медленно облизнув губы кончиком языка, она, как бы невзначай, провела рукой по груди. Из горла Бориса вырвался не то стон, не то хрип и, сорвавшись с места, он приник к её губам. Его рука лихорадочно прошлась по её груди и наткнулась на пояс джинсов. Она помогла ему расстегнуть их, не отрываясь от его губ. Через минуту джинсы, блузка и лифчик полетели на пол. Лихорадочными движениями Борис расстёгивал свои джинсы. Скоро совершенно обнажённые они в сладкой борьбе перекатывались по обширной кровати. Через некоторое время сладкие стоны и вскрики сменились протяжным рыком и они, расслабленные, откинулись на подушки, тяжело дыша.

Глава пятая

Тишину нарушил мелодичный перезвон часов, стоявших где-то в темноте. Свечи давно уже погасли, и тьму рассеивал только свет луны, мягко

лившийся из окна. Часы, закончив ворковать, пробили одиннадцать.

– Пора вставать, - томно произнесла Катя, потянувшись под лёгкой простынёй. Сдвинувшийся уголок приоткрыл удовлетворённо упокоившееся естество Бориса.

– Так не видно же ни черта, - буркнул он, сев на кровати.

– И что? – Катя легко спрыгнула и пробежала босыми ногами к двери. – Питер! – крикнула она. – Свет!

– Ты что? – Борис непроизвольно прикрыл простынёй член и изумлённо уставился на Катю. – Прикройся!

Но она не обратила внимания на его слова, нетерпеливо притоптывая босой ногой у двери, пока бесстрастный Пьер зажигал свечи в комнате. Он шёл от одного канделябра к другому. Казалось, темнота и сумрак ему совсем не мешали.

Закончив со свечами, он встал напротив Кати в ожидании приказаний.

– Иди, - произнесла она. – Жди. Мы сейчас приведём себя в порядок. Ты проводишь нас на ужин.

Пьер, так же без слов, без выражения, без эмоций вышел в тёмный коридор. Борис смотрел на всё это молча. Его способность удивляться была на пределе. Постепенно его стала одолевать злость.

– Что ты вытворяешь? – зло спросил он. – Может он и слабоумный, но глаза и член у него есть. Что ты хотела этим доказать?

– Глаза у него есть, - придушенно произнесла Катя, роясь в шкафу с одеждой. – А вот насчёт члена… - Она посмотрела на Бориса. – Это голем. Ему без разницы, в чём я. Хоть голая, раздвинув ноги, на кровати.

Борис открыл рот.

– Ты лучше скажи, как мне это платье? – Она приложила к себе вешалку с бордовым бархатным платьем. – Или лучше это? – Место бордового сменило зелёное. – Там ещё есть чёрный шёлк.

Борис махнул рукой и пошёл в душ.

Выйдя через несколько минут из освещённой свечами ванной, он оказался в объятиях Кати. Сладко посасывая его язык и потираясь лобком о его ногу, она повисла на нём. Через несколько минут она оттолкнула его и, смеясь, упорхнула за дверь. Выбранный ею для него костюм оказался ему впору. Расчёсывая влажные волосы расчёской, заботливо подложенной ему перед большим зеркалом в резной раме, он невольно залюбовался своим отражением. Ему ещё не доводилось носить дорогих костюмов. И теперь, разглядывая себя в зеркале, он не узнавал в этом мускулистом красавце себя, вечно недобритого и помятого. Оглядев комнату, он заметил бордовое платье на кровати. Длинное, оно словно струилось у него между пальцев. Простое, с глубоким смелым декольте и разрезом сбоку на юбке, уходящим на такую высоту, что уже кружилась голова, оно казалось невесомым.

Из ванной послышалось жужжание фена. «Странное сочетание, - пронеслось в голове Бориса. – Свечи и фен». Спустя несколько минут жужжание прекратилось, и в дверях появилась закутанная в полотенце Катя.

– Потрясно выглядишь, - томно произнесла она, подходя. Словно невзначай соскользнуло полотенце. Катя переступила его и, глядя в глаза Бориса, прошла мимо к кровати, облизнув губы и проведя указательным пальцем по его щеке. Его как будто ударило током. Как всегда, когда эта женщина рядом, он становится обыкновенным телком одним большим членом, без мозгов и других желаний. Неимоверным усилием он заставлял держать себя в руках, пока нарочито медленно она нагибалась к кровати и брала платье. На мгновение оно скрыло её, но через секунду он увидел, как оно наползает на её голое тело.

– Застегни, - произнесла она, повернувшись спиной и подняв волосы на затылке. На негнущихся ногах он подошёл к ней. Дрожащими пальцами он потянул «молнию» наверх. Неимоверно долго она ползла, пока не закончилась у выступающего шейного позвонка. Катя повернулась. Положив руки ему на плечи, она, привстав на цыпочки, легко коснулась языком его губ, затем резко оттолкнула и взяла канделябр.

– Пьер! – крикнула она. – Мы готовы!

Бесстрастный Пьер вошёл, взял один из канделябров и направился к двери. Придерживая одной рукой подол, а в другой неся над головой канделябр, Катя двинулась за ним. Слегка ошарашенный Борис провёл рукой по глазам. Затем, тряхнув головой, он пошёл за Катей.