Темные души
Шрифт:
Глава двенадцатая
– Ритуал тогда прошёл удачно: наша святоша ждёт близнецов, - говорил Бертран, сидя в каменной комнате у очага, покачивая ногой в белом чулке.
– Согласна. Только зачем ей было руки-ноги рубить? – ворчливо спросила Катерина. Стоя в стороне у каменного стола, она толкла в ступке какие-то травы. – Она бы и так от нас не убежала.
– Калеке стражи не нужны. А наши големы долго не живут, сама знаешь. Ну а родственнички в виде стражи – это как петуха в курятник запускать, - Бертран расхохотался. – Первые месяцы – ладно. А потом? Вдруг бы своей прытью они навредили ребёнку?
– Прытью. Скажешь тоже.
– Да-да, милая кузина. Умом бог нашу родню стал обделять, зато похоти отмеривает лоханями. – Он снова засмеялся. – Ничего. Родятся дети, мы ещё один ритуал проведём.
– Если она во время родов не помрёт.
– А это уже твоё дело, - вмиг посерьёзнев, сказал Бертран.
Он
– Ну что, бог? – спросил Бертран, обращаясь к светилу. – Ты сам не знаешь, что тебе надо от нашей семьи. А может и нет тебя вовсе? Может, это я - бог?
Он широко раскинул руки и во всю силу своих легких заорал догоравшему светилу:
– Я – бог! Бог – это я! – и громко расхохотался.
Вспугнутые резкими звуками полусонные птицы огромной стаей вспорхнули со своих веток. Сверчки замолчали. Гнетущая тишина опустилась над руинами старой разрушенной церкви на окраине маленького городка Кретей.
Глава тринадцатая
Шла революция. Опасаясь её, король стянул войска в окрестности Версаля и уволил Неккера. Парижане, в свою очередь, опасаясь нападения королевских войск, штурмовали Бастилию и в течение нескольких дней держали город под контролем. Эти стихийные возмущения заставили наиболее разумных и дальновидных аристократов покинуть Францию. Вслед за взятием Бастилии по стране прокатилась волна крестьянских восстаний, которые стимулировали заседание Учредительного собрания, которое проголосовало за отмену всех повинностей крестьян, а через три недели приняло «Декларацию прав человека и гражданина». Король, очнувшийся от своих дел, с удивлением обнаружил, что в своей стране он далеко уже не король, хоть и продолжал так называться. Однако поделать он уже ничего не мог – всё решалось без него. Тогда он решил последовать примеру своих разумных и осторожных подданных, и попытался бежать. Но в пограничном городе Варенне он был узнан, как говорит история, благодаря своему портрету на луидоре, схвачен и препровождён в Париж как пленник. Sic transit gloria mundi - так проходит земная слава. Портрет короля на деньгах – символ могущества власти, стал его пропуском в тюрьму. Однако, согласно новой конституции, он снова был признан королём. Двусмысленная ситуация и положение короля Людовика XVI подвигли императора Священной Римской империи Леопольда II и короля Пруссии Фридрих Вильгельма II оказать помощь французскому королю и начать войну. Между тем монархия во Франции была упразднена. В декабре 1792 года Людовик XVI предстал перед судом. Благодаря найденным в личных вещах Марии-Антуанетты письмам, его и королеву обвинили в предательстве и связях с врагом, и 21 января 1793 года обезглавили. По слухам, революционную возню, приведшую к казни короля, затеяли и провели тамплиеры, возрождённое общество которых тайно продолжало существовать. Создавшаяся неразбериха во власти и финансах привели к власти «Общество друзей конституции», заседавшее в якобинском монастыре Парижа и в итоге получившее своё название. Жёсткое противостояние депутатам от департамента Жиронда, прозванных жирондистами, бывших первыми лидерами революции, державших в руках кабинет министров, и выступавших за умеренное правление, а так же решимость любой ценой превратить Францию в республику приводило к восстаниям, которые жестоко подавлялись. В подобной обстановке всеобщего хаоса появилась новая вера – религия Разума, дополнявшаяся пуританской моралью, церемониями общественных работ и новым календарём. Однако, «пророк новой веры» Робеспьер в результате заговора был отстранён от власти 9 термидора (27 июля 1794 года) и на следующий день казнён. Национальный Конвент, выбранный на Учредительном собрании в период объявления войны, где раньше преобладали представители народных масс, превратился, по сути, в бюрократический орган с неограниченной властью. В октябре 1795 года его осадила толпа роялистски настроенных французов. И лишь благодаря молодому артиллерийскому офицеру корсиканцу Наполеону Бонапарту при помощи картечи она была рассеяна, Конвент распущен и на его место встала Директория – сложный механизм государственного управления, пронизанный коррупцией и не всегда эффективный. Однако за четыре года своего правления она провела две большие войны. Одна – поход Бонапарта в Италию, завершившийся заключением Кампоформийского мирного договора, а другая была направлена против Второй коалиции (Австрия, Великобритания, Неаполь, Османская империя, Португалия и Россия). Переворот 18 брюмера (9 ноября 1799 года) заменил Директорию Консульством. Правительство с небольшим влиянием на правительство, смогшее реорганизовать Францию и Европу. Должность консула, первым, из которых стал упомянутый Наполеон Бонапарт, стала первой ступенькой к всевластию младшего корсиканского офицера. XIX век открывал новое имя и новую эпоху, новые действующие лица и страны, новые загадки и вымыслы. Новые герои новой истории ещё напишут свои имена и свои подвиги в историю человечества. Технический прогресс семимильными шагами ведёт его к процветанию и гибели, ибо человеку свойственно разрушать. И все его благие помыслы рано или поздно приводят к уничтожению себе подобных и окружающего его мира. Но это будет. Пока же мы «на мягких лапах» и в соответствии с латинской поговоркой «поспешай медленно» продолжим наше повествование.
Часть восьмая
Глава первая
– Консул, к тебе посетитель, - Ординарец с непроницаемым лицом, держа бумаги в руках, прикрыл дверь за спиной. – Он приходит уже в восьмой раз.
– Кто он? – Невысокий человек в расстёгнутом мундире устало откинулся на спинку стула.
– Аристократ. Из этих, - Ординарец презрительно щёлкнул пальцами. – Из бывших, - Он положил бумаги на стол, на котором в беспорядке валялись книги, перья, карты, донесения и исчёрканные мелким почерком и заляпанные кляксами листы. Оттерев пот мятым платком, ординарец сел на стул,
стоявший рядом со столом.– У этого, - Невысокий человек повторил презрительный жест ординарца. – Есть имя? Как он назвался?
– Некий Фластилар. Он настаивает на встрече с тобой. Говорит, что у него для тебя нечто важное.
Последние слова он произнёс с лёгким презрением. Это был человек средних лет, служивший презираемому им Людовику XVI и во время революционной смуты поддерживавший жирондистов. Он не любил Робеспьера и Мюрата, он стал презирать Дантона, разочаровался в революции, видя, во что она вылилась после казни низложенного ничтожного короля, устал от якобинского террора и диктатуры и коррупции Директории, и теперь, умудрённый опытом, он ничего не ждал от консульства. Новая конституция, введённая Первым консулом Бонапартом, заставила его внимательнее присмотреться к этому невысокому человеку с редкими вечно прилизанными волосами. Ещё во время осады Конвента роялистами в октябре 1795 года он заметил этого офицера. Заметил, как растерянные войска под его руководством, слаженно действуя, разогнали угрожающую толпу. О, что такое толпа, ординарец Жан Мишле знал. На его седеющих висках остались отметины от дубинок, пуль и вертелов парижан, которых он в составе Национальной гвардии пытался привести к порядку. Он знал мощь разъярённого народа, который в один день снёс твердыню Бастилию, много лет служившую символом, оплотом и гарантией королей. Даже глуповатому Людовику в конце концов, стало ясно, что с разрушением Бастилии разрушился прежний мир. Что нет больше монархов, помазанников божьих, что нет восторженного народа, обожающего своего повелителя. Пришло новое время. Потоп, которого не страшился предшественник казнённого короля, поглотил тогда Францию. Потоп из крови. Десять лет смертей сменились горой бумаг. Нет, войны не закончились. Они не закончатся никогда, пока жив хоть один человек. Однако финансы, из-за недостатка которых собственно и началась смута, благодаря грамотному построению налоговой системы, постепенно увеличивались. Всеобщая воинская повинность обеспечивала бесперебойную поставку солдат. Бонапарта любили в своей стране и боялись вне её. Его воинская слава, пока ничем особенным не подтверждённая, бежала впереди него. Всё это вместе взятое заставило Жана Мишле, не ждавшего от жизни вообще и от Франции в частности, ничего хорошего, служить простым ординарцем у Первого консула. На самом деле он стал уже чем-то вроде доверенного лица у вечно занятого делами правителя. Письма солдатских матерей и вдов, просьбы бывших аристократов и декреты нынешнего правительства, прежде чем попасть к Первому консулу, проходили через него. Он не любил аристократов, во время революции бежавших из страны или прятавшихся как крысы в норах. Его постепенно стали раздражать слезливые письма детей, вдов и матерей, которые, обращаясь к консулу, умоляли его не оставить «родственников людей, воевавших за него». Пенсии, пособия, назначенные консулом на заре его правления, теперь тяжким бременем лежали на Жане Мишле. Слишком многие хотели получить деньги за «участие в революции», и всех их надо было проверить. А декреты, указы и прочая писанина правительства, которая часто была просто тратой бумаги – не должны были лишний раз отрывать консула от главного, от его проблем со всей Европой, ещё державшейся за монархию и в Первом консуле видевшей узурпатора трона Бурбонов.
– Он не сказал, что именно ему надо? – Консул, откинувшись на стуле, бросил на бумаги перо. Тёмные кляксы заляпали исчёрканную заметками бумагу.
Жан Мишле слегка вздрогнул и очнулся от своих мыслей.
– Он сказал только, что его сообщение настолько важно, что он будет приходить до тех пор, пока ты его не примешь.
Революционная свобода ещё не выветрилась из Пале-Ройяля и Тюильри, где они находились. И обращение на «ты» не коробило консула. Взяв в пример патрициев древности, он и перенял их обращение. Лишь став императором, Наполеон ввёл придворный этикет, впрочем, не такой уж строгий и сложный, как при прежних королях.
– Сообщение, - Наполеон презрительно улыбнулся. – Все их сообщения не стоят и той грязи, по которой они доносят их до меня. Зато взамен они всегда требуют одного: восстановления себя в правах на свои владения. Всё это было и будет, пока жив хоть один прежний аристократ.
Наполеон потёр переносицу.
– Однако он пришёл в восьмой раз?
– Да. Он приходит каждое утро в десять и уходит с наступлением темноты. И это только те визиты, о которых я знаю.
– Вот как, Мишле? – Наполеон улыбнулся. – В этом здании есть что-то, что тебе неизвестно?
– Да, консул. Наружная охрана говорит, что похожий человек около месяца пытался пройти внутрь. Но его не пускали из-за подозрительного вида.
– Вот как? – Наполеон равнодушно перелистывал бумаги, принесённые Мишле.
– Да. Лейтенант сказал, что он слишком был похож на обедневшего аристократа.
– И что же случилось потом? – Голос Наполеона не выражал ни эмоций, ни какой-либо заинтересованности.
– Потом я наткнулся на него, когда уходил домой.
– Ты всё ещё ходишь пешком?
– Я не барон, не граф, чтобы ездить в карете, - пробурчал Мишле. Его задевало, что настырный незнакомец, заинтересовавший-таки его, никак не заинтересовал консула. Впрочем, беседовал с этим человеком не он, а его всего лишь ординарец.
Уловив недовольство ординарца, консул поднял голову и улыбнулся.
– Не сердись, Мишле. Просто я боюсь за тебя. Несмотря на всеобщую любовь ко мне в народе, в правительстве ни меня, ни тебя не одобряют.
Ординарец кивнул. Консул Бонапарт ещё не стал императором Наполеоном, желчным и нервным человеком, ослеплённым своими победами и раздражённый неудачами. Москва и Ватерлоо ещё не сделали из него мрачного фаталиста. Это ещё был человек, и это ещё не была историческая личность, заботящаяся не о людях в частности, а о народе вообще, не о Франции, а об империи и не о человеке, а о том, в состоянии ли он выполнить свои обязанности.
Мишле снова кивнул и молча ждал.