Суер
Шрифт:
– Не знаю, кэп, - оправдывался Пахомыч.
– Орут все: "Хренов, Хренов" ну я и перепутал, прихватил лишнего.
– А лишнего Семенова вы не прихватили?
– Надо пересчитаться, - растерянно отвечал старпом. Стали считать Семеновых, которых, слава Богу, оказалось один.
– А вдруг это не наш Семенов?
– тревожился капитан.
– Потрясите его.
Мы потрясли подозреваемого. Он мычал и хватался за какие-то пассатижи.
– Наш, - успокоился капитан.
– Что же делать с лишним Хреновым, сэр?
– спрашивал старпом. Прикажете выбросить?
–
Оба Хренова сидели на банке, тесно прижавшись друг к другу.
Они посинели и дрожали, а наш посинел особенно. Мне стало жалко Хреновых, и я сказал: - Оставим обоих, кэп. Вон они какие синенькие.
– Ну нет, - ответил Суер, - "Лавр Георгиевич" этого не потерпит.
– Тогда возьмем того, что посинел сильнее.
Наш Хренов приободрился, а ложный напрягся и вдруг посинел сильнее нашего. Тут и наш Хренов стал синеть изо всех сил, но ложного не пересинил.
Это неожиданно понравилось капитану.
– Зачем нам такой синий Хренов?
– рассуждал он.
– Нам хватит и нашего, слабосинего.
– Капитан!
– взмолился ложный Хренов.
– Пожалейте меня! Возьмите на борт. Хотите, я покраснею?
– А позеленеть можете?
– Могу что угодно: краснеть, синеть, зеленеть, желтеть, белеть, сереть и чернеть.
– Ну тогда ты, парень, не пропадешь, - сказал капитан и одним махом выкинул за борт неправильного Хренова.
И ложный Хренов действительно не пропал. Как только к нему приближались акулы, он то синел морскою волной, то зеленел, будто островок водорослей, то краснел, как тряпочка, выброшенная за борт.
Глава XVIII Старые матросы
В эту ночь мы не ложились в дрейф. Хотели было лечь, но Суер не велел.
– Нечего вам, - говорил он, - попусту в дрейф ложиться. А то привыкли: как ночь, так в дрейф, как ночь, так в дрейф.
Ну, мы и не легли. Раздули паруса и пошли к ближайшему острову.
Старые матросы болтали, что это остров печального пилигрима.
– Никак не пойму, открыт этот остров или еще не открыт, - досадовал Суер.
– На карте его нет, а старые матросы знают. Но отчего этот пилигрим печалится?
– Вот это, сэр, совсем неудобно, - стеснялся Пахо-мыч.
– Старые матросы болтают, будто бабу ждет, подругу судьбы.
Старые матросы топтались на юте, били друг друга в
грудь:
– Бабу бы...
– Вообще-то у нас есть мадам Френкель, - сказал Суер-Выер.
– Чем не баба? Но она - непредсказуема.
В этот момент мадам снова закуталась в свое одеяло, да так порывисто, что у "Лавра Георгиевича" стеньги задрожали.
– Грогу бы...
– забубнили старые матросы.
– Старпом, - сказал Суер, - прикажите старым матросам, чтоб прояснились. То им грогу, то им бабу.
Извините, сэр, бабу - пилигриму, а им только грогу. Ну ладно, дайте им грогу.
Пахомыч пошел за грогом, но наш стюард Мак-Кингсли вместо грогу выдал брагу.
– Грог, - говорит, - я сам выпил. Мне, как стюарду, положено, квинту в сутки.
– Пинту тебе в пятки!
– ругался Пахомыч. Дали старым матросам
Обрадовались старые матросы. Плачут и смеются, как малые ребята.
– Старая гвардия, - орут, - Суера не подведет!
А Суер-Выер машет им с капитанского мостика фуражкой с крабом. Добрый он был и справедливый капитан.
Глава XIX Остров печального пилигрима
Ботва - вот что мы увидели на острове печального пилигрима. Огуречная ботва. И хижина.
Из хижины, покрытой шифером, и вышел пилигрим.
Описывать его я особенно не собираюсь. Он был в коверкотовом пиджаке, плисовых шароварах, в яловых сапогах, в рубашке фирмы "Глобтроттер". Лицом же походил на господина Гагенбекова, если сбрить полбаки и вставить хотя бы стеклянный левый глаз. У пилигрима такой глаз был. Хорошего швейцарского стекла. С карею каемкой.
Пилигрим поклонился капитану и произнес спич:
Какой же это дирижабль
Привез мою печаль?
О, мой неведомый корабль!
Причаль ко мне, причаль!
Наш капитан поклонился и приготовил экспромт:
Я видел, как растут дубы,
Играл на флейте фугу.
И я привез тебе судьбы
Нетленную подругу.
– Не может быть, - сказал пилигрим, протирая карюю каемку.
– Привез, привез, - подтвердил старпом.
– Она пока в каюте заперта, чтоб не попортилась. А то нам говорили, что вы без подруги печалитесь.
– Я?
– удивился пилигрим.
– Печалюсь? Что за чушь? Но, конечно, не откажусь, если толк будет.
– Это нам неизвестно, - сказал Суер.
– Привезти-то привезли, а насчет толку ничего не знаем. Она в каюте заперта.
– Крепко, что ли?
– Не знаю, - смутился капитан, - я не пробовал. Но у меня тоже есть вопрос: почему вас пилигримом называют?
– Кого? Меня? Кто? Первый раз слышу.
– Послушайте, кэп, - кашлянул Пахомыч.
– Кажись, ошибка. Это не пилигрим, а долбоеб какой-то. Поехали на "Лавра", надоел, спасу нет.
– Ничего не пойму, - сказал Суер уже на борту.
– Какой мы остров открыли? Печального пилигрима или какой другой?
– Я предлагаю назвать этот остров, - сказал Пахомыч и произнес такое название, которое лежало на поверхности.
Я тут же предложил другое, но и оно, как оказалось, тоже лежало на поверхности.
Тут и матрос Вампиров предложил новое название, которое не то что лежало - оно стояло на поверхности!
Ну что тут было делать? Так и остался остров под названием "Остров печального пилигрима", хотя не было на нем ни пилигрима, ни печали, а только огуречная ботва.
Глава XX Сущность "Лавра"
Под вечер и по якорной цепи на "Лавра" вскарабкался все-таки этот Псевдопилигрим. В руках он держал предмет, название которого многие из нас -позабыли, потому что давно не бывали на осмысленных берегах.
– Что это?
– спросил Пахомыч.
– Гвоздодер, - ответил Псевдопилигрим и направился прямо к каюте мадам Френкель. Приладив свой инструмент ко гвоздю, он дернул и выругался:
– Стодвадцатипятка!
Под натиском гвоздодера гвозди гнило завывали. Они выползали, извиваясь, как ржавые червяки.