Суер
Шрифт:
– Высаживайтесь, кэп, - красноносо хрюкал он, - не пожалеете. Здорово легчает!
– А нам пора на воблу, - объяснял Хренов.
– Пора на воблу! Пора на воблу!
– подхватил и Семенов, и, взмахивая лихими саженками, они дунули к берегу брассом.
Задумчиво мы глядели им вслед, и за нашею спиною грудью вздыхал океан.
Глава XVI Остров неподдельного счастья
Могучий клич "Пора на воблу!" поддержали и другие голые люди этого острова.
– И на пиво!
– добавляли некоторые другие раздетые. Хренов и Семенов, сверкающие задницами
– Пора на воблу и на пиво!
– восторгались они.
– Кажется, они продали нас, - сказал Пахомыч.
– За воблу.
– И за пиво, - добавил Кацман.
Мы подплыли ближе и увидели, что все голые люди, а с ними и наши орлы, подоставали откуда-то кружки с пивом.
Какой-то Хренов, кажется не наш, выскочил на берег, обвешанный гирляндами воблы. Эти гирлянды болтались на нем, как ожерелья на туземных таитянках. Он раздавал всем по вобле на брата, а остальные приплясывали вокруг него и кричали:
– Вобла оттягивает!
Наши Хренов с Семеновым, отплясав свое, костями воблы уже кидались в океан и носом сдували пену из пивных кружек.
– Оттягивает! Оттягивает!
– ворковали они.
– Неужели это так?
– говорил Суер.
– Неужели стоит только раздеться и тебе выдают пиво и воблу? Ни в одной стране мира я не встречал такого обычая. Иногда я задумываюсь, а не пора ли и мне на воблу?
– И на пиво, сэр, - пискнул Кацман. Мы оглянулись и увидели, что лоцман сидит в шлюпке абсолютно голый. Он дрогнул под взглядом капитана, и синяя русалка, выколотая на его груди, нырнула под мышку.
– Ладно, раздевайтесь, хлопцы, - сказал капитан.
– Мы еще не едали воблы на отдаленных берегах.
И он снял свой капитанский френч.
Мы с Пахомычем не стали жеманиться, скинули жилеты и обнажили свои татуировки.
Шлюпка пристала к берегу. Тут же к нам подскочили Хренов и Семенов и выдали каждому по кружке пива и по хорошей вобле. Славно провяленная, она пахла солью и свободой.
– Пиво в тень!
– приказал капитан.
– Вначале войдем в неведомое сооружение. Все по порядку.
Мы прикрыли свои кружки воблой и поставили в тенек, а рачительный Пахомыч накрыл все это дело лопушком. На ближайшем неведомом сооружении висела вывеска:
ВОРОНЦОВСКИЕ БАНИ
– Что за оказия?
– удивился Суер.
– Воронцовские бани в Москве, как раз у Ново-Спасского монастыря.
– И здесь тоже, сэр!
– вскричал Хренов.
– Здесь и Семеновские есть!
– добавил Семенов.
– А в Москве Семеновские ликвидировали!
Тут из Воронцовских бань выскочил сизорожий господин и крикнул:
– Скорее! Скорее! Я только что кинул!
И мы ворвались в предбанник, а оттуда прямо в парилку.
Чудовищный жар охватил наши татуировки.
С лоцмана ринул такой поток пота, что я невольно вспомнил о течении Ксиво-пиво. Удивительно было, что наш слабовольный лоцман сумел произвести такое мощное явление природы.
– Что же это?
– шептал он.
– Неужто это остров неподдельного
Да, это было так. Счастье полное, чистое, никакой подделки. Жители острова парились и мылись с утра и до вечера. Мыло и веники березовые им выдавались бесплатно, а за пиво и воблу они должны были только радостно скакать.
Весь день мы парились и мылись, скакали за пиво и прятали его под лопушки, и доставали, доставали, поверьте, из лопушков, и обгладывали воблью головку, и прыгали в океан. Пахомыч до того напарился, что смыл почти все свои татуировки, кроме, конечно, надписи: "Помни заветы матери". А надпись: "Нет в жизни счастья" он смыл бесповоротно. Счастье было! Вот оно было! Прямо перед нами!
В тот день мы побывали в Тетеринских, Можайских, Богородских, Донских, Дангауэровских, Хлебниковских, Оружейных, Кадашевских банях и, конечно, в Сандунах. Оказалось, что на острове имеются все московские бани *.
– Откуда такое богатство?
– удивлялся Суер.
– Эмигранты повывезли, - ответствовали островитяне. К вечеру на берегу запылали костры и, раскачиваясь в лад, островитяне запели песню, необходимую для их организма:
В нашей жизни и темной и странной
Все ж имеется светлая грань.
Это с веником в день постоянный
Посещенье общественных бань.
Что вода для простою народа?
Это просто простая вода.
Братства банного дух и свобода
Нас всегда привлекали сюда.
В Тетеринские,
Воронцовские,
Донские,
Ямские,
Машковские,
Измайловские,
Селезневские,
Центральные
И Сандуны.
А Семеновские ликвидировали,
А Мироновские модернизировали,
Краснопресненские передислоцировали.
Доброслободские закрыли на ремонт.
Было много тяжелого, было,
Но и было всегда у меня:
Дуб, береза, мочало и мыло.
Пиво, вобла, массаж, простыня.
Тело - голое! Сердце - открытое!
Грудь - горячая! Хочется жить!
В наших банях Россия немытая
Омовенье спешит совершить!
Они пели и плакали, вспоминая далекую Россию.
– Мы-то отмылись, - всхлипывали некоторые, - а Россия...
Я и сам напелся и наплакался и задремал на плече капитана. Задремывая, я думал, что на этом острове можно бы остаться на всю жизнь.
– Бежим!
– шепнул мне вдруг капитан.
– Бежим, иначе нам не открыть больше ни одного острова. Мы здесь погибнем. Лучше ходить немытым, чем прокиснуть в глубоком наслажденьи.
И мы растолкали наших спящих сопарильщиков, кое-как приодели их, затолкали в шлюпку и покинули остров неподдельного счастья, о чем впоследствии множество раз сожалели.
Глава XVII Мудрость капитана
Только уже ночью, подплывая к "Лавру", мы обнаружили, что, кроме мичмана, прихватили с собой случайно еще одного Хренова. Ложного.
Это Пахомыч расстарался в темноте.
– Не понимаю, старпом, - досадовал Суер, - на кой хрен нам на "Лавре" два Хренова? Я и одним сыт по горло.