Суер
Шрифт:
Яхонты селитр,
Открывая штопорами
Керосину литр.
Чтобы штопором топорить
Окаянный мир,
Чтобы штормом откупорить
Океанный жир!
– Ну, это же совсем неплохо!
– воскликнул Суер, похлопывая серванта по плечу.
– Какая рифма: "тигры - овода"! А как топоры горели?! Мне даже очень понравилось.
– А мне так про керосину литр, - встрял неожиданно Чугайло.
– Только не пойму, почему керосину. Напишите лучше "самогону литр"!
– А мне так очень много философии послышалось в слове "селитра", сказал лоцман.
–
– Может быть, и неплохо, - скептически прищурился Калий Оротат, - но разве гениально? Не очень гениально, не очень. А если и гениально, то как-то пониженно, вы чувствуете? В этом-то вся загвоздка. Все наши ребята пишут неплохо и даже порой гениально, но... но... как-то пониженно, вот что обидно.
– Перестаньте сокрушаться, Калий, - улыбнулся капитан.
– Гениальность, даже и пониженная, все-таки гениальность. Радоваться надо. Почитайте теперь вы, а мы оценим вашу гениальность.
– Извольте слушать, - поклонился поэт.
Ты не бойся, но знай:
В этой грустной судьбе
На корявых обкусанных лапах
Приближаются сзади и сбоку к тебе
Зависть, Злоба, Запах.
Напряженное сердце держи и молчи,
Но готовься, посматривай в оба.
Зарождаются днем, дозревают в ночи
Зависть, Запах, Злоба.
Нержавеющий кольт между тем заряжай.
Но держи под подушкой покаместь.
Видишь Запах - по Злобе, не целясь, стреляй,
Попадешь обязательно в Зависть.
Не убьешь, но - стреляй!
Не удушишь - души!
Не горюй и под крышкою гроба.
Поползут по следам твоей грустной души
Зависть, Запах, Злоба.
– Бог мой!
– сказал Суер, прижимая поэта к груди.
– Калий! Это гениально!
– Вы думаете?
– смутился Оротат.
– Чувствую!
– воскликнул Суер.
– Ведь всегда было "ЗЗЖ", а вы создали три "3". Потрясающе! "Зависть, Злоба, Жадность" - вот о чем писали великие гуманисты, а вы нашли самое емкое - "Запах"! Какие пласты мысли, образа, чувства!
– Да-да, - поддержал капитана лоцман Кацман.
– Гениально!
– А не пониженно ли?
– жалобно спрашивал поэт.
– Повышенно!
– орал Чугайло.
– Все хреновина! Повышенно, Колька! Молоток! Не бзди горохом!
– Эх, - вздыхал поэт, - я понимаю, вы - добрые люди, хотите меня поддержать, но я и сам чувствую... пониженно. Все-таки пониженно. Обидно ужасно. Обидно. А ничего поделать не могу. Что ни напишу - вроде бы гениально, а после чувствую: пониженно, пониженно. Ужасные муки, капитан.
Между прочим, пока Калий читал и жаловался, я заметил, что из толпы туземных поэтов все время то вычленялись, то вчленивались обратно какие-то пятнистые собакоиды, напоминающие гиенопардов.
– Это они, - прошептал вдруг Калий Оротат, хватая за рукав нашего капитана, - это они, три ужасные "Зэ", они постоянно овеществляются, верней, оживотновляются, становятся собакоидами и гиенопардами. Постоянно терзают меня. Вот почему я все время
ношу подушку.Тут первый собакоид - черный с красными и желтыми звездами на боках бросился к поэту, хотел схватить за горло, но Калий выхватил из-под подушки кольт и расстрелял монстра тремя выстрелами.
Другой псопард - желтый с черными и красными звездами - подкрался к нашему капитану, но боцман схватил верп и одним ударом размозжил плоскую балду с зубами.
Красный гиенопес - с черными и желтыми звездами - подскакал к Пахомычу и, как шприц, впился в чугунную ляжку старпома.
Она оказалась настолько тверда, что морда-игла обломилась, а старпом схватил поганую шавку за хвост и швырнул ее куда-то в полуподвалы.
– Беспокоюсь, сэр, - наклонился старпом к капитану, - как бы в этих местах наша собственная гениальность не понизилась. Не пора ли на "Лавра"?
– Прощайте, Калий!
– сказал капитан, обнимая поэта.
– И поверьте мне: гениальность, даже пониженная, всегда все-таки лучше повышенной бездарности.
Боцман Чугайло схватил якорь, все мы уцепились за цепь, и боцман вместе с самим собою и с нами метнул верп обратно на "Лавра".
Сверху, с гребня полудевятого вала, мы бросили прощальный взор свой на остров пониженной гениальности.
Там, далеко внизу, по улицам и переулкам метался Калий Оротат, а за ним гнались вновь ожившие пятнистые собакоиды.
Часть вторая ГРОТ
Глава XXXI Блуждающая подошва
Легкий бриз надувал паруса нашего фрегата. Мы неслись на зюйд-зюйд-вест.
Так говорил наш капитан сэр Суер-Выер, а мы верили нашему сэру Суеру-Выеру.
– Фок-стаксели травить налево!
– раздалось с капитанского мостика.
Вмиг оборвалось шестнадцать храпов, и тридцать три мозолистых подошвы выбили на палубе утреннюю зорю.
Только мадам Френкель не выбила зорю. Она плотнее закуталась в свое одеяло.
– Это становится навязчивым, - недовольно шепнул мне сэр Суер-Выер.
– Совершенно с вами согласен, кэп, - подтвердил я.
– Невыносимо слушать этот шелест одеял.
– Шелест?
– удивился капитан.
– Я говорю про тридцать третью подошву. Никак не пойму, откуда она берется?
– Позвольте догадаться, сэр, - сказал лоцман Кацман.
– Это - одноногий призрак. Мы подхватили его на отдаленных островах вместе с хей-морроем.
– Давно пора пересчитать подошвы, - проворчал старпом.
– Похоже, у кого-то из матросов нога раздваивается.
– Эх, Пахомыч-Пахомыч, - засмеялся капитан, - раздваиваются только личности.
– Но извините, сэр, - заметил я, - бывают на свете такие - блуждающие подошвы. Возможно, это одна из них.
– Подошвы обычно блуждают парами, - встрял лоцман, - левая и правая, а эта вообще не поймешь какая. Что-то среднее и прямое.
– Возможно, она совмещает в себе левизну и правоту одновременно, сказал я, - так бывает в среде подошв.
– Не знаю, зачем нам на "Лавре" блуждающая подошва, - сказал Пахомыч. К тому же она ничего не делает по хозяйству. Только зорю и выбивает. Найду, нащекочу как следует и за борт выброшу.