Чтение онлайн

Агата не виделась с ним в это время, и не знала, в каких условиях содержится оборотень, но её собственное самочувствие заметно ухудшалось с каждой неделей. На девочку давили стены, пища казалась ей жёсткой и скверной. Она чувствовала невыносимое одиночество и неприсущую ей ярость. А также мрачное довольство собой, будто она сделала что-то такое, на что давно уже чесались руки. Во сне Агата видела каменные своды, с которых капает вода. Кроме того, вернулась боль в плечах, но теперь не мимолётным приступом, а дольше, злее, не проходя по многу часов. Уже почти не бывало ночей, когда принцесса не просыпалась от ощущения, будто у неё вывернуты лопатки. Никогда ей не было так плохо.

Сиена

знала, что нужно сделать, чтобы дочь пришла в норму, но Эрид отсидел свой срок до конца. То, что с девочкой происходило, также было частью его наказания. Когда дракона выпустили, он с чудовищным рёвом взмыл в небо и улетел прочь. Наследнице стало легче.

Боль одного отражалась на другом. Позже, спустя много месяцев, это повторилось, но немного в другом виде. Физически Эрид не страдал, но что-то довело его до жуткого состояния. Принцесса чувствовала чужое горе, чужой гнев. Дракон сделал нечто страшное, невообразимое для неё, и сам теперь от этого сходил с ума. Прошло несколько дней, прежде чем странное ощущение пропало. Чужие эмоции перестали донимать Агату, и она успокоилась. И мечтала, чтобы это больше никогда, никогда не повторялось.

***

Так что она хорошо помнила не только первую встречу со своим драконом, но и вторую, о чём и сообщила ментору. Тот кивнул.

— Вот видите, принцесса. Тут вы знаете даже больше меня. Так что давайте лучше обратимся к истории промежуточных веков, а заодно, кхе, вернём на место свитки, которые вы изволили уронить.

Ада висела в воздухе. Тугие верёвки сдавливали вены, оставляли на коже следы, но ей почти не было больно. Это — искусство превращения в точку. Витиеватый уход от проблем, такой же сложный как узлы, в геометрическом порядке покрывающие всё тело. Строгая красота шибари — она обездвиживает и подчиняет себе.

Ада ничего не могла поделать. Кеды на ногах казались тяжёлыми, а кровь приливала к голове, рождая чувство эйфории. Шершавость верёвок чувствовалась даже через одежду, но это не имело значения, как и всё вокруг.

Это её "тёмное" хобби: платить некоторую сумму за то, чтобы её сделали беспомощной и бросили висеть в двух метрах над полом. Как жертву в паутине. В таком состоянии невозможно что-то предпринять самостоятельно. Парадокс — но с осознанием этого приходило спокойствие.

Многие думали, что в таких играх не было ничего, кроме замаскированного эротизма. Они ошибались.

Смутное чувство тревоги никогда не покидало девушку. Будущее мало волновало Аду. Его затмевало подозрение, что в прошлом она могла поступить по-другому. В разные моменты своей жизни. Кажется, даже спустя годы она будет всё тем же человеком, который тонет в собственном молчании и молчании домашних стен. А настоящее — не что иное как лихорадка. Что-либо изменить не представляется возможным, а бездействие убивает. И внутренний сенсор души горит красным светом, предупреждает: опасность! Опасность утонуть в собственных мыслях велика и ужасна.

И Ада висела здесь. Лучше уж так. Забыть о прошлом! А будущего нет, есть только сейчас.

Первое воспоминание о родителях — смех. Они радостно подбегали к окну, Ада неслась за ними. Мало подобных моментов она могла вспомнить, отец уже тогда был, мягко говоря, не самым весёлым человеком. Свои мысли он прятал за семью печатями и никому никогда не показывал. А в перерывах сидел и писал книги. Молчал и писал. К Аде, пока та была совсем маленькой, он относился почти хорошо — так, словно они по недоразумению живут под одной крышей. Но со

временем стал горевать: ведь так хотелось сына, а не дочь. Приговор для обеих сторон. Уже в детстве Ада поняла, что снимок на отцовском столе особенный. Ещё позже осознала, что должна была стать если не копией изображённого там мальчишки, то хотя бы достойной заменой.

Она не могла ничего с этим сделать, а может быть, плохо старалась. Какие-то черты в собственном характере не трудно скорректировать. Чтобы чуть больше походить на любимого ребёнка, нравиться отцу на тысячную долю процента больше. Пожалуй, Ада могла бы это сделать и сейчас, зная, что это насилие над собственной природой. Но это противоестественно, да ещё и получится хрен знает, что. Нет, менять себя поздно.

Мать отказалась заводить второго ребёнка. Отец согласился, ему, в какой-то мере, было уже всё равно. С какой болью он смотрел на фотографию! И с каким разочарованием на дочь.

Хоть бы раз прикрикнул, но нет, оставался подчёркнуто вежливым. Хотя придиркам не было конца. То неправильно держишь ложку, то плохо учишься, одеваешься, говоришь и даже молчишь ты не так! В его глазах она не была достойна своих предков, академиков нескольких поколений. Отец так уважал родственников, но не любил о них говорить. Мешало что-то мрачное в прошлом, древнее. В юные годы Ада расспрашивала двоюродных тёток, бабушек, и всех, кто попадался под руку. Они отвечали неохотно и не впопад, упоминали пожары, метеориты и утерянное состояние. Постоянно переводили разговор на другие темы — на любые, даже о чайных грибах! Ада наконец сдалась, оставив их в покое.

Мама о своей родне тоже не распространялась. Просто сказала, что у её никого не было и нет. Ада знала, что это ложь: сироты такими не вырастают. Но прощала обман, надеясь, что со временем всё прояснится.

Какая ирония: вот мама хотела именно девочку, её и получила. Она неизменно получала желаемое. До поры до времени эта молодая женщина растила дочку как диковинный цветок. Аде разрешали любой каприз. Если бы девочка вздумала прогуляться среди ночи, то ей бы всучили фонарик. Ребёнок воспринимал мать как подружку. Ни опеки, ни особой заботы — как здорово! Зато Ада твёрдо верила в то, что они на одной стороне. Она даже подумать не могла, что когда-нибудь усомнится в этом.

Вот игрушка. Вот компьютер. Вот мороженое на завтрак, обед или ужин. Но если хочешь, мы закажем тебе пиццу.

Мать называла её принцессой.

Женщина никогда не обнимала дочь. Но время от времени заполняла её голову серьёзными, отрывочными сведениями. В школе Аду будут называть умной девочкой и ставить тройки за то, что зная сложные вещи, она не понимает азов.

С мамой было весело, правда она могла исчезнуть на неделю или две без предупреждения. Утром встанешь — а она упорхнула как бабочка. Если у матери не было настроения, она давала дочери деньги и отправляла восвояси, настрого запрещая себя беспокоить.

Да, деньги. Любые.

А иногда просто забывала о ней. Несколько дней к ряду Ада шлялась по дворам, прогуливая уроки. Или шаталась по квартире, перебиваясь случайно найденной едой, пока кто-нибудь из родителей не спотыкался об неё.

"А! Это ты? Ты здесь была весь день?.. А вчера?"

Стоит ли придавать значение маленьким сбоям семейной жизни? На таких родителей грех жаловаться: не лупили, не морили голодом, покупали сладости и красивую одежду, пока Ада добровольно не стала ходить в обносках. Она знала ровесников, родители которых пили не просыхая и обустроили в доме вонючий притон. Видела синяки на озлобленных детских лицах. Был также опыт общения с детдомовцами, о чём она будет помнить всю жизнь.