Ширали
Шрифт:
– Узнаешь - мамочку родную вспомнишь, - чуть усмехнувшись, сказал Маколи.
– Серебряная шевелюра и золотое сердце?
– Крапинка засмеялся.
– Понятно.
– Он вышел, сунув под мышку пустой мешок из-под сахара.
Вернулся он через час, насвистывая. Маколи только кончил растирать Пострела, как в дверь сунулась его голова. Весело блестя глазами, Крапинка показал Маколи ключ; другой рукой он торжествующе поднял мешок - тот раздобрел, как откормленный кролик. Крапинка направился к кровати.
– А, вот она, малышка!
Маколи, не упоминавший прежде о Постреле, вопросительно
– Я сказал старику Дрейтону, что тебя встретил, а он спрашивает, как здоровье девочки. Я удивился, думаю: о чем это он, может, он меня принял за многодетную мамашу.
Он хихикнул.
– Что он сказал?
– нахмурился Маколи.
– Ничего, просто спросил.
Крапинка скорчил девочке рожу. Она смотрела на него неулыбающимися глазами, казавшимися большими, как блюдца, на худом воспаленном лице. Но Крапинка не унимался, он нахлобучил на лоб шляпу и заставлял ее двигаться, шевеля кожей головы. Когда губы девочки тронула беглая улыбка, он хмыкнул от удовольствия.
Маколи, не торопясь, свертывал самокрутку, и предчувствие чего-то неприятного смутно шевельнулось в нем.
– Молодец, не то что мой напарник Хинчи, - одобрил Крапинка Пострела.
– Тот зануда как раскиснет, то уж не улыбнется ни за какие коврижки. Вот и нянчишься с ним. «Крапинка, ты где? Ох, что-то ослаб я. Дай мне эту кружку. Помоги мне встать. Хочу это. Хочу то». Только от него и слышишь. Честью клянусь, доконал он меня.
При одном лишь воспоминании на лице Крапинки мелькнуло загнанное выражение. Затем он воскликнул:
– И ведь взрослый же человек, не дитя!
– Что там насчет почты?
– А-а, да. Завтра Дрейтон сам поедет, - сказал он.
– Завтра утром.
Маколи заткнул пробкой бутылочку с эвкалиптовым маслом и взял кружку - там еще оставался бульон. Он посмотрел на девочку. Ее глаза слипались. Она перевернулась на бок и уснула, прижимая к себе Губи.
Крапинка вполголоса сказал:
– Плоховато она выглядит, верно?
– Хуже ей не становится, - неожиданно для самого себя вспылил Маколи. Крапинка удивленно поднял брови, но счел за благо промолчать.
Они вышли.
– Вот где я поселюсь, - Крапинка указал на первый ряд бараков.
– Крайняя комната с той стороны.
– Не нам чета, - подковырнул его Маколи.
Крапинка сперва не понял. Потом сообразил, как отличается новое здание от старого, где жил Маколи, и засмеялся.
– Достойная, выходит, я персона, - с шутливой важностью согласился он.
– Там на кухне эта крошка… заприметил?
Маколи равнодушно глянул в блестящие смородинки его глаз.
– Видел, - коротко ответил он,
– А видел бы ты, как она на меня смотрела, - ухмыльнулся Крапинка.
– Я прямо сомлел. Приглашение к танцу - вот как это называется, - он ухмыльнулся еще шире, - если только мне не изменяет память. Ну-ну, подумал я, уж заготовлю я тебе сюрпризик.
– Он засмеялся.
– Старый ты козел и больше никто, - сказал Маколи, скрывая за шутливым безразличием досаду.
– Ну-с, я должен переодеться к ужину, милорд, - Крапинка поклонился и отбыл.
Этой
ночью Маколи долго не мог уснуть. На рассвете его разбудил кашель Пострела. Щурясь спросонок, он увидел, как, надрываясь от кашля, колотится под одеялом худенькое тельце ребенка. Маколи вскочил и наклонился, вглядываясь: девочка задыхалась, ее лицо судорожно подергивалось, ноздри раздувались. Затем он перевернул ее на бок и приступ прошел; жалобно постанывая и вздрагивая всем телом, она мало-помалу затихла. Он дотронулся до ее пылающего лба. Она дышала со свистом, в груди хрипело.Запустив руки в волосы, он присел на кровать. Сознание своей беспомощности приводило его в ярость. Чем больше убеждался он в собственном бессилии, тем отчаяннее противился. Он не хотел, он не мог покориться, все в нем восставало против этого.
Утро тянулось бесконечно долго. К обеду ветер угнал тучи, приятно было вновь увидеть солнце, но тепла оно не принесло, лишь прояснилось все кругом. Небо стало синим и ослепительно чистым, как новенький жестяной котелок.
К вечеру, когда уже начинало холодать, показались двое верховых - Уигли и Дрейтон. Спешившись, они вошли в сарай для стрижки. Оттуда, снова сев на лошадей, направились к первому ряду бараков, затем повернули в сторону, обогнули кухню. Маколи стоял на пороге, прислонившись к притолоке и покуривая. Когда они подъехали к нему, он кивнул.
– Все в порядке?
– бросил Уигли.
Это был коренастый человек в бриджах для верховой езды, спортивной куртке цвета хаки и в серой мягкой шляпе с загнутыми вниз полями. На румяном лице с ястребиным носом поблескивали льдисто-синие щелочки глаз, окруженных сетью тоненьких морщинок. Глаза смотрели жестко, но не зло. Маколи обратил внимание, что Дрейтон держится уже совсем не по-хозяйски.
Уигли глянул в комнату, потом на Маколи.
– У тебя тут, кажется, больная дочка. Как она?
– Пока не очень хорошо, - уклончиво сказал Маколи.
– Но я ее приведу в норму.
– Что с ней?
– Не знаю… какая-то простуда прицепилась.
– Судя по тому, что рассказал мне Дрейтон, это похоже на грипп.
– Все реплики Уигли звучали сурово, из-за суровости взгляда, резкой и самоуверенной манеры говорить.
– На той неделе мы начнем стрижку, понимаешь, и мне не нужно никаких помех.
– А какие могут быть помехи?
– Болезнь, - отрезал Уигли.
– Я не хочу, чтоб у меня тут начался грипп. Перезаразят друг друга, расхвораются, работать некому. Мне эта волынка ни к чему.
– Я ее вылечу к этому времени, - буркнул Маколи.
– Мне очень жаль, - сказал Уигли, решительно покачав головой, - но оставить тебя здесь я не могу. Я рисковать не собираюсь. Ты ведь сам прекрасно знаешь, что такое стригали, узнают, что тут грипп, подымут шум, и их сюда уж не заманишь. А осуждать их нельзя. Какое я имею право тащить людей туда, где есть больной, и подвергать их опасности. На их месте ты и сам навряд ли стал бы рисковать.
– Она поправится, - не уступал Маколи.
– Поправится, не поправится, грипп - заразная болеань. я не хочу идти на риск. Тебе придется уехать.
– Он спрыгнул с лошади.
– Где ребенок?