Принцесса для императора
Шрифт:
***
Я часто сижу на балконе, скрестив руки на перилах и опустив на них подбородок. В такие минуты меня одолевают печальные мысли, это способ побыть с ними наедине, разобраться и победить. Но сегодня я бессилен справиться с тоской. Смотрю, как сменяются караульные, как переползают по плиткам во дворе тени. «Наверное, мне тоже надо жениться. Обзавестись женщиной, которая внесёт в мою жизнь разнообразие, которая будет…» Как-то я уже забыл, что там должны делать в жизни мужчин жёны. Надо жениться на вдове. Вдова должна знать свои обязанности. Глупые какие-то мысли, сам себе удивляюсь. Поднявшись, потягиваюсь. Лучше пойти мечом помахать, а то напридумываю какого-нибудь бреда, потом расхлёбывать. Не создан я для созерцательной жизни. На мгновение хочется пойти в башню, рисовать, но понимаю — там, под прицелом жёлтых нарисованных глаз, снова буду думать о Мун. Ступаю в тень внутренних комнат. Двери распахиваются, влетает бледный Фероуз с округлившимися глазами. «Война?» — думаю я. — Сигвальд взял младшую жену, эту девчонку Фриду, — выпаливает он. Первый порыв — ринутся к сыну за объяснениями. Меня накрывает воспоминание о слезах Мун. Не из-за женитьбы ли Сигвальда она плакала? Если он её обидел, если разрушил её чувства, если он её не любит… — Надо было сказать ему правду, — Фероуз склоняет голову. — Прости, что настоял на его неведении о проклятии. Но я считал, обязанность полюбить помешает его чувствам. Судорожно стаскиваю с себя рубаху и несусь в комнату с зеркалом.
ГЛАВА 25. Истинное имя Императора — Пожалуй, стоит порадоваться, что Мун не из ревнивых, — кивает Фероуз. В зеркале вижу отражение его задумчивых глаз. У меня на спине только несколько золотых росчерков, совсем мизерных. Такое чувство, что брак Сигвальда с Фридой не ослабил, а усилил чувства между ним и Мун. — Они сёстры, — напоминает Фероуз, будто прочитав мои недоуменные мысли. — Порой сёстры мечтают войти в одну семью, чтобы не расставаться. — Сигвальд только женился, — зло цежу я. Гнев прожигает внутренности: мне нужна Мун, а он… он. Мотнув головой, надеваю рубашку. Если Мун устраивает вторая жена Сигвальда, не мне им мешать. Но не понимаю, совершенно не понимаю, зачем он это сделал. Я же приказал ему сделать всё, чтобы их брачная жизнь с Мун была скреплена любовью. Тщательно заправляю рубашку, перевязываю широкий красный пояс. Стоит пойти и выплеснуть негодование в долгой тренировке, но я расчёсываю упрямые волосы. Накручивая прядь бороды на палец, Фероуз пристально за мной следит. — Жалко смотреть, как ты мучаешься, — вздыхает он. — Это так заметно? — Когда тебя знаешь — да. — Жаль. — Передёргиваю плечами. Устало смотрю на него. — Подыщи мне наложниц. Бодреньких, весёлых, красивых. — Светловолосых? — Вздёргивает бровь Фероуз. — Нет, — мотаю головой. — Жгучих брюнеток. Не хочу напоминаний. — Хорошо, — кивает Фероуз.
***
— Беги! Резко открываю глаза. Серый утренний сумрак окутывает спальню. Бурно отмечавший скромную свадьбу Сигвальд похрапывает. Переворачиваюсь на бок и пытаюсь уснуть, но рулады благородного мужа вгрызаются в уши. Толкнуть его, что ли?.. Жалко. Накрываю голову подушкой. Так немного лучше. Лежу. «Спи-спи-спи», — уговариваю себя, и кажется, слышу лёгкий шелест волн. Мысли скользят по волнам, из них выплывает Император, образ из вчерашнего вечера: он стоит рядом, окутывая своей силой, его ладонь сжимает моё плечо. «Мун, ты уверена, что брак Сигвальда с Фридой тебя устраивает?» — спрашивает он. А я думаю только о том, что у него безумно красивые глаза. Сожалею, что Сигвальд так мало на него похож. Задаюсь вопросом: «Зачем он отдал меня сыну, ведь ему самому не помешала бы жена из королевской семьи». Но позже, уже в постели, понимаю: он не хочет ещё наследников престола, чтобы обезопасить Сигвальда. Это так разумно, но и очень, невыносимо грустно. Храп и плеск волн сливаются, желание спать берёт своё, я проваливаюсь в дрёму и вижу перед собой Императора. Он наклоняется ко мне, губы касаются моих… — Беги! Крик звучит так близко, что я вздрагиваю. С лихорадочно колотящимся сердцем выбираюсь из-под подушки. Сигвальд всё сопит-храпит. Больше никого нет. Падаю на спину. Что за голос мучает меня? Он вроде похож на тот, что я слышала в Старом Викаре, но разве такое возможно? И кто тогда направлял меня? Я так и не узнала, что это был за дух или бог, к добру или ко злу он помогал. Сажусь на кровати. Ноги утопают в мягком ковре. Мне нравится это ощущение. Такие ковры я видела только в доме Октазии, и наступать на них конечно не могла без вреда для здоровья. А теперь сижу, скольжу стопами по сокровищу, которое стоит больше, чем я прежде могла бы заработать за всю жизнь. Вспоминаю предложение Императора о надзоре за долговым рабством. Хочу этим заниматься, действительно хочу. Смотрю на окно, на тусклое небо в ажуре решёток. Император уже встал? Сердце учащённо колотится в груди, накрываю его ладонью. Рассеянно бреду в комнату, где хранится одежда. Молоденькая служанка дремлет на сундуке. Стараясь не шуметь, забираю с вешалки небесно-голубое платье и золотой пояс. Крадусь в комнату, где принимают гостей. Дворец тих и спокоен, хотя, уверена, на нижних этажах уже кипит жизнь. Шёлк наряда холодной волной укрывает моё тело, бегут мурашки. Пальцы дрожат, когда я застёгиваю под грудью пояс. Смотрю на себя в зеркало, приглаживаю золотистые пряди. Я выгляжу хорошо, даже красиво, но сердце щемит: ни благородное происхождение, ни брак с принцем не принесли мне счастья. Только сейчас, на утро, понимаю весь тихий ужас своего положения: я ещё не принадлежала мужу. Моя сестра может родить от него ребёнка раньше, чем я. А я и не хочу. Не хочу, чтобы Сигвальд прикасался ко мне, но придётся лечь под него, чтобы родить наследника престола. Только вот если Сигвальд больше будет любить детей от Фриды, не станет ли он действовать в ущерб моему ребёнку? Прикрываю глаза. Я будто в ловушке. И кажется, стоит услышать знакомое «Беги» — побегу. Но во дворце тихо. Осторожно открываю двери и выскальзываю в коридор. Караульные безмолвно смотрят перед собой, почтительно меня не замечают. Обхватив себя руками, бреду куда глаза глядят. Прекрасный холодный дворец окружает со всех сторон золотом и резьбой. Сейчас я так ясно вижу, что он похож на Императора: та же смесь всего со всем, красота и величие. Император может быть добрым: бросился на помощь незнакомому ребёнку, не обидел Фриду. Но от врагов избавляется с завидным хладнокровием. Он заботится обо мне. Но не спрашивая выдал за сына, чтобы упрочить право потомков на престол. Движение чего-то белого отвлекает от мрачных дум. Белая кошка с чем-то тёмным в зубах пробегает едва ли не под моими ногами, ныряет в тёмный проём. Тот начинает закрываться — тайный ход, какими пользуются слуги. В животе звонко урчит. Конечно, я могу позвать слуг, и завтрак принесут, но решаю сама дойти до кухни. Ныряю на тёмную площадку. Дверь закрывается, погружая всё в сумрак. Только сверху льётся неожиданно яркий свет. А хода вниз нет. И рычагов, чтобы открыть дверь в коридор, я тоже не нахожу. Куда я попала? Схватив подол, осторожно поднимаюсь по каменным ступеням. Немного тревожно, но понимаю, если пропаду — дворец по камушкам разберут, а меня отыщут. Вверху свет слишком яркий, будто там сияет солнце… Может, попаду к Фероузу? Он маг, возможно, в его власти создать солнечный свет. Поднимаюсь всё выше. Наконец выглядываю в просторную комнату. Её потолок сияет, заливает сундуки, стеллажи, рамы и подрамники, мольберты и сидящего боком ко мне Императора солнечным светом. Покусывая кисточку, Император задумчиво смотрит на закреплённый на мольберте холст. Вздрогнув, поворачивается ко мне, и зелёные глаза забавно округляются. Не могу сдержать улыбки: — Прости, что побеспокоила. Император судорожно оглядывается на обращённые лицом к стенам картины. Выдохнув, снова смотрит на меня. — Попозируй мне, — неожиданно просит он. Подол выскальзывает из пальцев, шепчу: — Зачем? — Ты красивая. Жгучий румянец заливает щёки, я опускаю взгляд. — Пожалуйста, — мягкой силе голоса Императора невозможно противостоять. Киваю. Прядь волос соскальзывает на лицо, я встревожено бормочу: — Причёска не сделана. — Это не имеет значения. Он вскакивает, и его низкий стул падает. Усмехнувшись, Император торопливо передвигает один из сундуков, кладёт на него две испачканные красками подушки. — У меня не очень удобно, — лихорадочно произносит он и задевает один из холстов, торопливо приставляет к стенке. — Я не вожу сюда гостей… — Почему? — Странно видеть его таким встревоженным, неловким. — Я воин. Император. — Он машет на отмокающие кисти. — Живопись — это так несерьёзно. — А можно посмотреть? — Мм… Могу поклясться, Император немного покраснел. И это очаровательно. А я чувствую себя увереннее теперь, когда знаю его тайну, когда вижу таким… живым. Покусав губу, Император начинает заглядывать на приставленные к стенкам холсты, тщательно оберегая их от моего взгляда. Вытаскивает натюрморт из морских ракушек и цветов. Несколько пейзажей. Я не разбираюсь в живописи, но эти картины нравятся: яркие, полные красивых изгибов. Они не похожи на росписи на стенах дворца, в них что-то чужеродное, но притягательное. Как и он. Император показывает портрет Фероуза. Старый маг, точно мальчишка, накручивает бороду на палец и улыбается хитро. Показывает Император и развалившуюся на подушках белую кошку с необычной вытянутой мордой. Поставив эти картины на место, Император снова оглядывает свои повёрнутые к стенам творения и, кивнув, подняв стул, садится за мольберт. Мне снова неловко: — Как лучше сесть? — Как тебе удобно. — Меня никогда не рисовали. Мгновение кажется, Император хочет что-то сказать, но переводит взгляд на холст, берёт чёрную палочку грифеля. — Просто расслабься. — Слабо улыбается. — Считай, что я похитил тебя на несколько часов. Ответить бы, что меня вовсе не надо похищать: я сама пришла и пришла бы вновь. Но это слишком близко к рвущемуся с языка «Хоть на всю жизнь».
***
Я правлю половиной цивилизованного мира, по моему велению меняются судьбы сотен тысяч людей, и так смешно, что, имея всю эту власть, я не смел пригласить Мун позировать. Но вот она здесь, в моём тайном убежище. Я рад и смущён. Даже если бы она застала меня нагим, я бы не испытал такой неловкости, как сейчас. Пальцы слишком напряжены, угольный стержень отказывается воплощать задумку. Рисовать Мун по памяти проще, чем когда она сидит напротив меня и не сводит своих золотых глаз. Какой же я идиот, что отдал это сокровище Сигвальду. Где были мои глаза? Почему молчало сердце? Что делал разум? Мун так близко. По скованности её позы чувствую, что ей столь же неловко, как и мне, но не могу отказать себе в удовольствии побыть с ней наедине. Требуется время, чтобы сердце чуть успокоилось. В животе Мун урчит. Я хватаю мешочек, в котором Сефид, эта хвостатая проказница, принесла хлеб с сыром. Роняю приставленный к стенке холст — и слава богам, что это не один из портретов Мун, иначе чувство неловкости стало бы запредельным. Поначалу Мун отказывается, потом ест с опаской. Еда — хорошее успокоительное, и минут через десять Мун почти весело жуёт бутерброд. А я понимаю, что рисовать её надо так. Оцепенение сходит. Быстро набрасываю линии, берусь за краски. То, что я рисую, никогда не сравнится с оригиналом, но результат радует. Увлёкшись, я окончательно сбрасывая оковы неловкости. — Почему ты никому не говоришь своё имя? — неожиданно спрашивает Мун. Кисточка с жёлтой краской застывает над её нарисованными волосами. Провожу линию полутени. — Потому что в имени заключена большая сила. — Ты мог бы назваться ненастоящим именем. — Если бы все мои подданные считали его моим, оно бы тоже на меня влияло. Проклятия имени очень опасны, они могут… «…отдать меня во власть духов мест», — едва не произношу я, но вовремя осекаюсь: по легенде я не называю имени, чтобы в будущем упоминание титула стало упоминанием и меня. Но сейчас мне совсем не хочется лгать. И я заканчиваю: — …навредить. Снова касаюсь красок, поднимаю взгляд на Мун. Освещение Сефид хорошо тем, что оно не меняется. Но сама Мун движется, и не так просто уловить её прелестные черты. Я вдруг осознаю, что все прежние портреты просто неживые в сравнении с тем, что создаётся сейчас. — Чем они могут повредить? — уточняет Мун. — Подчинить волю, ослабить, обездвижить. — Разве тебя не защищают маги? — Фероуз не всесилен. И не вечен. Лучше обезопаситься заранее. — Понимаю, — вздыхает Мун и опускает взгляд. По выражению её хорошенького личика, трепету ресниц и пальцев вижу, как терзает её любопытство. Но Мун не спрашивает. Это неожиданно трогательно, ведь женщины очень любопытны. — Меня зовут Хоршед, — неожиданно признаюсь я. Мун изумлённо смотрит на меня, мне нравятся золотые искорки в её ясных глазах. — Только никому не говори. — Нет, конечно, нет, — уверяет Мун и, запоминая, беззвучно шепчет моё имя. Это так соблазнительно, я желаю услышать его, и она произносит: — Хоршед… что оно значит? Не могу удержать улыбку: — Солнце. Оно значит «солнце», моя луна. Слишком дерзко! Щёки Мун заливает румянец, она опускает взгляд. Ёрзает на сундуке и роняет подушечку. Торопливо поднимает, отряхивает её: — Прости. — Ничего страшного. — Мысленно ругаю себя за несдержанность языка. Пускаться в объяснения, что я подразумевал её принадлежность своей семье, чересчур глупо, и я делаю вид, что ничего такого не говорил. Добавляю на палитру красок. Мун о чём-то думает. Дёргает головой и, глядя в сторону, спрашивает: — Почему ты Сигвальда назвал именем рода его матери? Принято же брать имя от народа отца. — Чтобы Сигвальд не казался здешним людям чужаком. Его имя значит «Власть победы». Я считал, что это будет символично. — А я думала, это просьба его матери. — Она не успела ни о чём попросить. Умерла, не приходя в сознание. Мун задумывается. Вместо того чтобы рисовать, любуюсь трепетом её ресниц и их теней на нежной коже. Не могу и не хочу шевелиться — так прекрасно это мгновение. Мун проводит кончиками пальцев по коленям. Я почти не дышу, созерцая её… — А правда, — понизившимся голосом спрашивает она, — что ты хранишь высушенные головы врагов? И моей семьи тоже. Покачав головой, снова обмакиваю кисть в краску, но не делаю мазка, опускаю её на палитру. — Хранить части тел убитых врагов — прямой путь к получению проклятия и вечным несчастьям. Некоторые народы так делают, но не мой. Из твоей настоящей семьи мёртвым я видел только короля. Я не мог похоронить его со всеми почестями, чтобы не делать из его могилы места поклонения, но похоронен он достойно, могила освящена жрецами. — Где? — Мун опять поднимает на меня взгляд, но я не вижу в нём ненависти. Надеюсь, что не вижу, а не обманываю себя. И всё же когда начинаю говорить, голос вздрагивает: — На городском кладбище в Старом Викаре. Под чужим именем, конечно… Туда перенесены все останки из фамильного склепа. — Так ты их не уничтожил? Останки прежних королей были пунктом торговли между мной и Викаром, так что уничтожать их было глупо, но я обозначаю вторую причину их сохранения: — У меня не было личных счётов с твоей семьёй, лишь необходимость стереть их из людской памяти, чтобы жаждущие проливать кровь не водрузили на знамёна их мощи и не устроили резню. А это можно было сделать, не навлекая гнев мёртвых. Прикусив губу, Мун разглядывает свои колени и тонкие пальчики, рисующие на подоле узоры. — Хочешь там побывать? — неохотно уточняю я: мне не хочется снова цапаться с Викаром, хотя он может и пропустить принцессу к могилам предков. — Не знаю. — Мун пожимает плечом, осторожно смотрит на меня из-под ресниц. — Подношение к могилам предков помогает заручиться их помощью, но… я вошла в твою семью, не будет ли это… оскорблением. — Меня это точно не оскорбит, — усмехаюсь я. — Чего не могу сказать о твоих благородных предках. Может, они против браков со всякими там завоевателями пустынного рода-племени. Робкая улыбка освещает лицо Мун. Улыбаюсь в ответ: — Вот так, сиди так, попробую передать момент. Я торопливо исправляю прежние мазки, пытаясь уловить эту чудесную улыбку.
***
Тело невесомо, в груди всё трепещет и поёт. Я улыбаюсь, и солнце, пронизывающее
коридоры дворца, улыбается в ответ. Как же хорошо! Чуть не пританцовываю. Я слишком-слишком счастлива. Даже вымуштрованные ничего не замечать стражники украдкой бросают на меня изумлённые взгляды. «Успокойся, успокойся», — прошу себя. Подхожу к затянутому ажурной решёткой окну. Глубоко вдыхаю. Сад залит солнечным светом, вдали видна тренировочная площадка, на которой машут деревянными мечами стражники. «Порой Император… Хоршед присоединяется к ним», — думаю я и рассеянно касаюсь губ. Шепчу: — Хоршед… Солнце. Как подходит ему это имя, и как жаль, что его нельзя произносить. А сердце пуще солнца греет его доверие. Из-за совета с казначеем и военными Хоршед отложил рисование до завтра, а я мыслями уже там, в завтрашнем дне, снова в тайном убежище. Мы ведь о стольком можем говорить, Хоршед столько всего может рассказать: о своей родине, входящих в Империю народах, забавных и страшных случаях своей жизни. В глубине души зарождается тревога, что моя радость не от этого: просто нравится быть рядом с ним, нравится ощущать на себе его пристальный взгляд, видеть, как он творит. И если бы Хоршед снова обнял меня и поцеловал… Закусываю губу, стараясь изгнать из тела опаливший меня жар, страшную мысль, что я могла бы быть с Хоршедом. Пусть не как жена, но ведь стоит лишиться невинности, и Сигвальд не узнает о моей близости с его отцом, а если понесу, это не страшно, ведь мой ребёнок будет их крови. Прижимаю ладонь к груди. Сердце почти выпрыгивает. «Я не должна так думать», — одёргиваю себя, но воображение рисует меня в объятиях императора Хоршеда, и ноги подгибаются. И я больше не боюсь близости с Сигвальдом, ведь тогда можно будет… Закрываю лицо руками и мотаю головой. — Нет-нет, я не должна так поступать. Но ведь мне пора исполнить супружеский долг. И я направляюсь в свои покои. Стараюсь думать о своих обязанностях перед Сигвальдом, о том, что я должна быть верной женой, но в эти мысли вкрапляются обрывочные видения: Хоршед встаёт из-за мольберта, подходит ко мне и сжимает мои руки. Целует меня. Его пальцы скользят по платью, поднимают его, и вот я уже лежу под сильным телом. Мне жарко и нечем дышать. Вхожу в свои покои и устремляюсь в спальню. Но там уже слышны стоны и охи. Останавливаюсь. Пячусь. Снова сажусь в кресло. Стоны Фриды перемежаются шёпотом. Моё растревоженное воображение ещё ярче рисует меня в объятиях Хоршеда, я почти чувствую прикосновения к коже. Это невыносимо. Подскочив, ухожу из покоев. Совсем не хочется оказаться на месте Фриды, но надо. Обязательно надо. Может, нынешней ночью? Представляю, что я так же лежу на кровати с раздвинутыми ногами, а Сигвальд корячится на мне со своим фиксированным коленом, и к горлу подступает тошнота. Смогу ли я это вытерпеть?ГЛАВА 26. Власть имени и крови «Пора», — в очередной раз напоминаю себе, но продолжаю смотреть в потолок. Сигвальд лежит рядом, стоит только протянуть руку, но я этого не делаю. Предложение исполнить супружеский долг застряло в горле. Не хочу. Совсем не хочу. Я осторожно выспросила Фриду, и она сказала, что было вовсе не страшно, но я не хочу. И я лежу, жду, что Сигвальд сам предложит. Он дышит ровно. С Фридой они провели почти целый день, и может у него на меня просто не осталось сил. Всё же поворачиваюсь на бок. Смотрю на белеющее в полумраке лицо Сигвальда. Он красивый, но ни капли не привлекает. Даже не понимаю, почему глаза Фриды сияют от счастья, почему она в таком слепом восторге, а от Хоршеда едва ли не шарахается. «И хорошо, что она его боится», — решаю я. Не уверена, что смогла бы спокойно перенести их близость. Вздохнув, наконец решаюсь и протягиваю руку. Пальцы застывают над плечом Сигвальда, дрожат. Представляю, как он ложится на меня, и отвращение накатывает удушливой волной. Притягиваю руку назад к себе и сворачиваюсь калачиком. Всю трясёт от страха перед обуревающими меня чувствами. Я не должна испытывать отвращение к мужу и желать объятий его отца, но я испытываю и желаю, и не знаю, что с этим делать. Зажмуриваюсь. Может, сон унесёт часть проблем? Может, с утра мир предстанет в новом свете? Не слишком в это верю, но я устала думать о глупых чувствах и пытаюсь уснуть. Лучше кошмары, чем эта сердечная мука.
***
На дворец опускается ночная тьма. Уже несколько часов как я покончил с делами, а меня всё тревожит ситуация с Мун, Сигвальдом и Фридой. Даже вино не избавляет от сомнений. С одной стороны это не моё дело. С другой — от взаимных чувств Мун и Сигвальда зависит моя жизнь. С третей — я просто оскорблён за Мун: как Сигвальд при такой жене посмел сразу взять младшую? Мне бы другой и не надо было, а он… Раздражённо отставляю кубок. Хочется потребовать сюда Сигвальда и хорошенько тряхнуть, но, учитывая состояние его ноги, это мне надо идти к нему, а там Мун… Откидываюсь на спинку софы и смотрю в потолок. Даже в узорах потолка вижу отголоски её образа. Просидев так несколько минут, поднимаюсь и иду к зеркалу. Разжигаю больше свечей и разворачиваюсь спиной. Смотрю, смотрю… высматриваю, но на спине только старые шрамы. Ни единого золотого проблеска, а значит, я не вправе вмешиваться в семейную жизнь Сигвальда. Он сделал то, что должен. Только почему-то я не рад. Я страшно зол на всех и вся. Ухожу в спальню и падаю на шёлковое покрывало. Утыкаюсь лицом в подушки. Думаю-думаю-думаю о Мун. Всегда смеялся над мужчинами, одержимыми страстью к женщинам, а сейчас сам — один из таких невыносимых болванов. Переворачиваюсь на спину и горько смеюсь над собой.
***
— Беги! Беги! — шелестит страшный голос. Тёмные волны захлёстывают меня, тянут в глубину. — Ты должна бежать! — требует голос. Но я не хочу. Вырываюсь. А меня всё захлёстывает и захлёстывает. Но я хочу остаться во дворце. Цепляюсь за счастье быть здесь, и темноту кошмара озаряет фигура Императора. Я стремлюсь к нему, тяну руки из тьмы. — Беги от него! — взбешённым морем ревёт голос. И меня швыряет прочь от света. — Хоршед! — кричу я, и мой зов раскалывает темноту. На миг я снова вижу спальню, озарённую светом ночников. В уши ударяет раскатистый смех, и меня снова накрывает тьмой.
***
Уснуть так и не удаётся. Встаю с огромной постели и иду одеваться. Сниму с постов несколько караульных, разомнусь хорошенько. Ничто так не успокаивает разгулявшиеся страсти, как боль в натруженных мышцах. Натягиваю шаровары, завязываю шнурок. Снова смотрю на спину. В свете единственной свечи рельефнее проступают мышцы, и на коже ни единого золотого всполоха. Я вроде как действительно свободен. Из стены белой молнией выскакивает Сефид: шерсть дыбом, голубые глаза едва не выпрыгивают из орбит. — Викар! — шипит она, дёргает хвостом. — Викар был здесь! — Как? — Через кровь, через кровь принцессы, — взывает Сефид и припадает на узорные плитки пола. — Она такая же, как ты, её род связан с ним кровью, и он ушёл с ней! А меня оглушил! Я слишком слаба, прости! Он может её касаться даже здесь! Теперь понятна привязанность Викара к королевской семье. Сефид жмётся к моим ногам. А я до боли стискиваю кулаки, и в ладони впиваются звериные когти. В глазах темнеет от гнева. Старый Викар хочет войны — он её получит!
***
Темнота стекает с меня призрачной волной, и я охаю от изумления: я на ночной площади, одна, в сорочке. Дома высятся ломаными зубами огромной пасти. В тусклом свете звёзд слабо виднеются очертания проломов и обломки камней. Ощущаю за спиной движение, давящее присутствие кого-то огромного. — Здравствуй, Мун, — шелестит знакомый голос. Покрываюсь мурашками. Колени подгибаются, но я нахожу силы стоять. Медленно оборачиваюсь. Надо мной возвышается тёмное существо с пульсирующими голубыми кольцами по телу размером с дом. Они пульсируют, тело движется. Крик колом торчит в горле, я едва дышу. Это существо — осьминог. Просто нереально огромный, как чудовище из кошмаров. Щупальца перекатываются, в лунном свете кажется, что некоторые из них обрублены. Огромные глаза твари парализуют волю. — Мун, — шепчет-рокочет осьминог. — Я дух Викара, дух твоей кровной семьи. Я защищу тебя от горячих песков и крови пустыни. Беззвучно открываю и закрываю рот. Осьминог-Викар растекается по земле, гигантские глаза застывают напротив моего лица. Плеч касаются удивительно лёгкие, почти нежные щупальца. Меня трясёт так, что клацают зубы. — Не бойся, Мун, — шелестит дух и гладит по волосам. — Я не причиню тебе зла. Пусть у меня было мало сил, но я защищал тебя. С тех пор, как ты ступила в столицу, я следил за тобой. Хитростью и сговором с другими духами уберегал от страсти бесчестных мужчин, желавших поймать прекрасную долговую рабыню и запереть в своих гаремах. Я не дал зарезать тебя в доме Октазии, не дал удержать тебя здесь. Так что видишь — я друг. Единственное, от чего я не уберёг тебя — от жара сына пустыни, но и это поправимо. Нежное щупальце касается щеки. Зубы клацают, по вискам струится пот. — Не бойся, светило моего чёрного неба, теперь я могу победить мерзкого захватчика. Он уже идёт, чтобы сразиться со мной в последний раз. Захватчик… сын пустыни. Меня обжигает догадкой: он об Императоре, о Хоршеде. — Не смей прикасаться к нему! — Отталкиваю щупальце и отступаю на дрожащих ногах. — Не смей его трогать! Из груди существа вырывается клокочущий рёв: — Не позволю мешать кровь дитя моря с кровью сына огня и песка! — Щупальца охватывают меня, стискивают до боли, до треска в костях. Голос прошибает злой вибрацией. — И когда твоё глупое девичье сердце остынет, ты будешь благодарна за свою свободу. — Нет, — выдыхаю я, меня давит в тисках. — Нет, не надо. Глаза Викара закрывают всё. Руку обжигает нестерпимой болью. Я вскрикиваю. Руку до локтя засасывает в щупальце. — Ч-что?.. — лепечу я. — Мне нужна твоя кровь, — рокочет Викар. — Она даёт мне силу. — Нет-нет, — мотаю головой. — Не надо, пожалуйста, прошу. Слёзы застилают глаза. В сердце вспыхивает надежда, что тогда, в саду, мне не померещилось, и Хоршед обладает магией, иначе это гигантское существо его убьёт. И как только раньше не убило? Или… или… Вспоминаю нашу встречу здесь. Хоршед знает о Викаре! Но почему Викар прежде не нападал? Неужели дело в моей крови? Или в чём-то ещё? Почему Викар нападает именно сейчас? Как я оказалась здесь, ведь я была во дворце? — Как я попала сюда? — шепчу я. — Сама приехала верхом. — Не помню… Кольцо его щупалец ослабевает. Снова мягкое, нежное прикосновение к щеке и шелест волн: — Пришлось тебя зачаровать. Твоё сердце слишком занято им. — Почему сейчас? — спрашиваю в надежде, что знания помогут Хоршеду. — Потому что теперь я знаю его имя, а знание имени — власть. Сердце стынет. И в рокоте Викара немыслимым образом слышится улыбка: — Да, я не мог справиться с ним без этого, но благодаря тебе, моя луна… Грохот разрывает воздух. Вздрагивает земля. — Идёт, — шипит-шелестит Викар. Снова грохочет. Изо всех сил изгибаюсь, проворачиваюсь в щупальцах. Над домами разливается золотое зарево. Словно к нам движется солнце. С грохотом валятся здания, сотрясается земля. Викар рычит штормовым морем: — Убью, убью, убью… Камни вздымаются и падают. Дома тянутся к источнику света и рушатся, но не могут его заглушить. Свет выходит на широкую улицу, упиравшуюся в площадь, где засел Викар. К нам идёт огромный сияющий золотой лев. В его глазах пылает зелёное пламя. На его гриве, выгнув спину, сидит готовая к прыжку белая кошка с голубыми глазами. Исходящий от них золотой с белыми вкраплениями свет срывается в небо струями дыма. У меня перехватывает дыхание. Золотой лев скалит клыки. Цвет его глаз точь-в-точь как у Хоршеда. И хотя это невероятно, мне кажется — передо мной именно он, пусть и в облике гигантского зверя. Пасть льва не двигается, но воздух сотрясает громоподобный глас Хоршеда: — Отдай её! Из озарённой золотым светом мостовой вырываются фиолетовые щупальца в голубых кольцах. Лев отскакивает, кошка на его загривке шипит, сбивает лапой ринувшийся из-за дома щупалец. — Хоршед! — ревёт Викар. В золотом сиянии льва прорываются фиолетовые языки пламени. Тот ревёт. Мостовая вздымается, точно волны. Качается. Камни растекаются, и земля впрямь обращается в жижу, захлёстывает золотые лапы. Лев взвивается в воздух, с грохотом расплющивает дом. Тот утопает в ожившей земле, тянет льва вниз. Лев извивается, силясь сбросить рвущие его языки. — Викар! И осьминога прорезают золотые искры. Щупальца сдавливают меня. Накатывает слабость, ноги и руки холодеют. Викар качает кровь из моей руки — и растёт, растёт. Мы поднимаемся над старым городом. Мы горим в золотом костре, как лев горит в фиолетовом. Белая кошка подскакивает. Викар вскидывает голову. Белый сгусток света, соединённый со львом сияющей нитью, летит на нас. Лев вдруг оказывается рядом. Сверкают когти. Щупальца встают щитом, брызжет чёрная кровь. Вой духа оглушает. Меня топит в тёмном душном теле. — Отдай её! — гремит рык. В темноте мерцают золотые вспышки. Это когти разрывают поглотившую меня плоть Викара. Бело-золотые вспышки учащаются. Вдруг треск — и я вдыхаю пахнущий морем воздух. Совсем рядом — пылающий зелёный глаз. Он размером с моё лицо. Отдаляется, и я вижу всю морду, заляпанную чёрным с чем-то дёргающимся фиолетовым во рту. Лев рычит, обнажая клыки. Жижа вокруг меня пульсирует. Дико орёт Викар, вой взвивается на оглушительную высоту. Пытаюсь закрыть уши, но руки скованы. Проносится белая молния. Рычит лев, и всё утопает в звоне крика. Меня швыряет вверх и вниз, накрывает мертвящим холодом. Всё объято белым и золотым светом, перемешанным с чёрными потоками, и это всё кружится, складывается в воронку. Меня накрывает белым мехом. Кошка рычит. Что-то отдирает от меня зубами. Боль захлёстывает руку, словно её раздробили. Боль и крик Викара переполняют меня, душат. Я захлёбываюсь криком и срываюсь в пустоту небытия. Вслед летит крик: — Отдай Мун!
ГЛАВА 27. Одарённые — Хоршед, Хоршед, — шепчет Сефид. Её зов помогает очнуться. Я дышу. Я вижу лапы, уменьшающиеся и становящиеся моими руками. Тонкая бело-золотая нить тянется к Сефид, позволяя ей жить вне своего места. На губах вкус крови и какой-то жгучей дряни. — Мун? — вскидываю голову, ожидая увидеть Викара, но на искорёженной мостовой только бледная Мун с окровавленной рукой и сидящая рядом с ней блеклая Сефид. Бросаюсь к Мун, сжимаю её тонкие запястья. Этот ублюдок Викар сосал из неё кровь, чтобы усилиться. Под пальцами ощущаю слабое биение пульса. Боя с Викаром я почти не помню. Только сейчас осознаю, что сам будто превратился в духа. Я ведь стал не просто животным, я был размером с дом. Но сейчас не до странностей. Поднимаюсь, беру на руки Мун. «Она сказала ему моё имя», — колет страшная мысль, но я выбрасываю её из головы и направляюсь домой. Уменьшившись до котёнка, Сефид вскакивает мне на плечо. Она очень слаба. Но она без колебаний пошла за мной на бой с Викаром, хотя знала, если я не верну её во дворец — ей не жить. От сердца старого города почти ничего не осталось, я переступаю обломки и волной застывшие участки мостовой. «Мун сказала ему моё имя, — терзает меня страх. Но я гоню его. — Даже если так, в первую очередь надо о ней позаботиться, а потом разбираться». Бреду по руинам старого Викара, а их заливает свет восходящего солнца, слепит меня, смеётся над моими тревогами.