Принцесса для императора
Шрифт:
***
Как стыдно, невыносимо стыдно. Прошло уже несколько часов, а щёки, кажется, до сих пор горят. «Нервы, — констатировал Эгиль, вглядываясь в меня пристальными совиными глазами, будто пытался препарировать вживую. — Это всё нервы…» И вот лежу в постели, окружённая грелками, приятными ароматами, под окном собрали музыкантов, чтобы они услаждали мой слух успокоительными мелодиями, я заполнена отварами по горло, а покоя нет. Мне безумно стыдно. Даже если бы нервы не расшатались ранее, сейчас они бы точно сдали. Сколько же проблем и волнений я доставила: Императору, лекарю, Сигвальду, слугам… Все так беспокоились за меня. А Император… сердцебиение опять страшно участилось: он ведь мне такое дело предлагал, а я… я… чуть в обморок не грохнулась. Конечно, он решил, что я слишком слаба для серьёзных поручений, и тысячи людей лишились возможности получить от меня помощь. Я их подвела, я… Закрываю лицо руками: наверное, они все ошиблись, я никакая не принцесса, я просто девушка, самозванка. Император… как я могла перед ним так опозориться? — Ты в порядке? — Сигвальд накрывает моё плечо тёплой мягкой рукой. Не отрывая ладоней от лица, киваю. Он садится рядом, под его весом перина прогибается. — Я думал, возможность отдохнуть в одиночестве пойдёт тебе на пользу, но, вижу, ошибся. — Пальцы скользят по моей руке, мягко накрывают ладони. — Что тебя беспокоит? Сотни вещей, но так трудно назвать хоть одну. Стыдно. — Мун… Он мой муж, я должна ему доверять. Он моя опора и защита. Он вырос во дворце и может подсказать, как надо действовать. Сглотнув, с трудом убираю ладони от лица и сталкиваюсь с нежным взглядом зелёных глаз, похожих и не похожих на глаза Императора. Сердце пропускает удар. — Я испугалась, — шепчу я. — И чувствую себя здесь неловко. Не могу привыкнуть к новому положению. Мне кажется, я не справлюсь с ролью принцессы. — Маленькая моя. — Ласково улыбаясь, Сигвальд гладит меня по волосам. — Конечно справишься. От тебя не требуется ничего серьёзного, можешь наслаждаться жизнью, учиться… — ритм его поглаживаний замедляется, взгляд мутнеет, и голос слегка сипит: — Ты же принцесса, твои предки справлялись с этим, справишься и ты… в конце концов, тебе достаточно только улыбаться, чтобы тебя обожали и желали. Его лицо вдруг оказывается совсем близко. «Это мой муж, это мой муж, я должна», — твержу я, ощущая на приоткрытых губах его дыхание, его руку на плече, вдруг скользнувшую на грудь. Я охаю, и он заглушает мой выдох поцелуем. «Это мой муж», — повторяю я, пропуская язык в рот. Сжав грудь, он тут же тянет одеяло вниз. Пока язык изучает мой рот, пальцы скользят по скрытому сорочкой телу, освобождая меня от защиты одеяла. «…это очень больно и крови много и потом неделю всё ноет…» — будто над ухом звучит голос Фриды, меня передёргивает. А пальцы Сигвальда скользят вверх, приподнимая сорочку. Я понимаю, что сейчас будет. А у меня нет причин для отказа. И я должна. Он же мой муж, он имеет право… Замираю от прикосновений пальцев между ног. Они скользят там, а я просто стыну. Сигвальд пытается вызвать меня на ответный поцелуй,
***
В груди будто что-то горит, ни секунды не могу стоять на месте, я должен быстро двигаться, должен дышать, чтобы этот огонь не поглотил меня. Дышать больно. Я не должен думать. Но я думаю. Перед глазами — Мун, обнимающая лежащего на ней Сигвальда. Ненавижу! На ходу ударяю стену, камень хрустко крошится. Тяжело дыша, смотрю на кулак в эпицентре трещин и осыпавшейся штукатурки. Спонтанный всплеск магии у как бы бездарного Императора — недопустимо. Я не должен открывать свои козыри просто так, лишь из-за того, что женщина, которую я на краткий миг посчитал своей, теперь принадлежит другому. Особенно если этот другой — мой сын. Которому я сам отдал свою женщину. В груди всё горит и разрывается. Я не должен об этом думать. Мун — просто женщина. Таких тысячи. Ну, может, не тысячи, но всё равно мне не пристало из-за неё так переживать. Это просто страсть. Ещё удар, и вмятина углубляется, трещины расползаются дальше. Звук удара отдаётся в полутёмных коридорах эхом. Ещё немного — и здесь будут стражники. Задыхаясь от переполняющих меня непонятных эмоций, торопливо шагаю дальше. Мне нужно успокоиться, успокоиться, успокоиться, но как, если перед глазами так и стоит Мун, отвечающая на поцелуи Сигвальда, обнимающая его, извивающаяся и постанывающая под ним. Вырываюсь на крыльцо. Прохладный ночной воздух окутывает меня, гладит, пытается остудить, но кипящая во мне ярость сильнее. До боли стискиваю кулаки: я должен успокоиться, обязан, я властен над своими эмоциями. Должен быть властен. Листья деревьев и кустов, трава тихо шелестят. Белеют среди почерневшей зелени дорожки и фигуры статуй, мерцают огоньки факелов. Едва доносится чёткая перекличка караульных. Как тут спокойно. И какая буря внутри меня. Невыносимо. Невероятно. Больно. С усилием разжав кулаки, я, тяжело дыша, смотрю на кровавые лунки на ладонях, на потемневшие заострившиеся ногти-когти — вызванная всплеском магии трансформация. Пытаюсь дышать ровно и вернуть ногти в нормальное состояние, но они упрямо пытаются перестроиться в смертоносные когти, потому что магия, это основанное на эмоциях колдовство, почему-то считает, что я нахожусь в смертельной опасности, в бою. В бою… Хрипло смеюсь, и мне самому издаваемые звуки кажутся смехом безумца: конечно, это бой — с собой, с чувствами, которыми я привык повелевать. Война с собой — самая страшная и сложная война в мире. Прячу когти в кулаки и спускаюсь в сад. Я должен успокоиться. Должен избавиться от мерзкого ощущения, будто мне разрывают сердце. Смотрю на притихший сад. Золотистые огни факелов притягивают, точно золотые глаза Мун. Не моей Мун…
***
«Когда же она выйдет из дворца? Когда?» — о похищении только договорились, а ожидание стало невыносимым. Ингвар переворачивается в своей огромной удобной кровати. В распахнутые, забранные толстой решёткой окна проникает влажный ночной воздух и приторные запахи цветов. «Выкорчевать все цветы к морскому бесу, — Ингвар опять переворачивается на другой бок. — А может, скоро это и не понадобится, если перееду в… Белый дворец». Дворец Императора предстаёт перед его мысленным взором во всём белоснежном великолепии, и кулаки сжимаются: «Какой-то безродный ублюдок царствует там, а я, чей род триста лет служил короне, прозябаю в жалком доме у подножия дворца. Несправедливо. Нечестно». Стук прерывает его сумрачные мысли. Ругаясь про себя, Ингвар проходит к дверям: — Кто? — Айлен, — отзывается грубоватый голос. — Три. Удовлетворённый названным паролем этой ночи, Ингвар вынимает толстенную перекладину из пазов, приоткрывает дверь на длину цепочки. Плечистая почти как мужчина Айлен просовывает ему многократно сложенный листок. Пальцы Ингвара слегка дрожат, когда он разворачивает записку. Его сердце пропускает удар, губы беззвучно произносят: — Завтра утром они выйдут в город… Завтра всё решится.
ГЛАВА 16. Смертельная опасность Зря я боялась выхода из дворца: кажется, вне его величественных стен и роскошного убранства легче дышать. «Или легче находиться там, где не рискую столкнуться с Императором», — мелькает странная мысль. Или не странная: мне до сих пор невыносимо стыдно за свой полуобморок и ещё больше за то, в каком виде меня застал Император. Ну вот: стоило об этом вспомнить — и щёки залило румянцем, а сердцебиение вдвое участилось. «Не думай об этом», — приказываю себе и крепче сжимаю руку Сигвальда. Он улыбается. Он очень милый, красивый, мне с ним несказанно повезло. Не будь его глаза так похожи на глаза его отца — было бы ещё лучше. Мы неторопливо ступаем с дворцовой дороги в город. Это район высшей знати, редкие прохожие церемонно кланяются, улыбаются, сыплют комплиментами. Чувствую себя лишней и, точно попугай, повторяю: — Благодарю, я в восторге конечно, да, мы будем рады увидеть вас на празднике пресных источников. И всё в таком духе. Сигвальд ободряюще пожимает мою ладонь, улыбается. Кажется, он действительно горд показать меня этим людям, большинство из которых, судя по возрасту, знали его всю его жизнь. Друзья детства. Учителя. Родители друзей. Высокопоставленные чиновники. Родственники высокопоставленных чиновников. Калейдоскоп лиц мелькает, пока Сигвальд ведёт меня по одной из центральных улиц. Улыбаюсь, старательно расфокусируя зрение, чтобы не ощущать так остро всеобщее внимание. Я принцесса. Теперь я всегда буду привлекать внимание. Надо привыкать. В следующий раз буду приветливее и достойнее этого звания. В следующий раз проявлю искренний интерес к новым знакомым. Но сейчас я слишком смущена, чтобы… — Хорошо держишься, — шепчет Сигвальд, дыхание обжигает моё ухо, губы на миг касаются виска. — Да? — Нервно улыбаюсь: по нашей стороне улицы идут всего два мужчины, но они же на нас смотрят. — Мне кажется… я… — Держишься прекрасно. — Сигвальд крепче сжимает мою руку. — Поверь. — Кажется, я всё делаю не так. — Опускаю взгляд, чтобы не увидеть, как проходящие мужчины реагируют на наши нежности. — Ты выглядишь милой, скромной молодой женой, — так же на ухо поясняет Сигвальд. — То, что надо. Скажу честно, многие опасаются твоего возвышения, ведь ты вела неподобающую жизнь, а к многим из встреченных людей у тебя могут быть личные счёты. — Разве? — Поворачиваюсь и заглядываю в его мягкие зелёные глаза. — Конечно, ведь все сдались, никто не надеялся и не пытался тебя отыскать, хотя с помощью семейных артефактов найти тебя было возможно, как и выкрасть артефакты. Но люди предпочли признать моего отца правителем и устроиться возле кормушки новой власти. — Сигвальд с улыбкой поправляет упавшую на мой лоб прядь. — Конечно, они опасаются, что вернувшаяся принцесса может в отместку испортить им жизнь. — Но зачем? — шепчу. — Ведь это не вернёт моих родителей, ничего не вернёт. Тёплые ладони Сигвальда накрывают мои плечи: — А для некоторых это безразлично и главное — отомстить. Пытаюсь понять, но это не укладывается в голове, совершенно: — Как так? С минуту Сигвальд молчит, пристально, с каким-то азартом разглядывая меня. Вдали слышится цокот копыт, Сигвальд сипло шепчет: — Ты прекрасна… В самом деле, Мун, ты просто прекрасна. Не только внешне, но и… Цокот копыт нарастает, Сигвальд смотрит поверх моей головы, и его глаза широко раскрываются. Этот грохочущий цокот, чей-то вскрик, взгляд Сигвальда — ужас захлёстывает меня. Рывком Сигвальд прячет меня за спину, я разворачиваюсь: десять всадников с замотанными лицами окружают нас. Звенит извлечённый из ножен меч Сигвальда. Между всадниками на мостовой лежат люди и стражники. Убиты? Ранены? Сквозь барабанный бой моего сердца пробивается вскрик. Сигвальд оседает на землю, один из коней взвивается на дыбы, и копыта с хрустом врезаются в ногу Сигвальда. Оцепенев, не в силах даже вдохнуть, смотрю на брызги крови на моём белом подоле, на текущие по мостовой багряные струйки. Невозможно. Нет… Что-то тёмное накрывает мир — мешок опускается мне на голову. Кричу, но не издаю ни звука, сильная рука тянет вверх, сердце вырывается. Вдруг сознание накрывает чем-то вязким, мутным, я пытаюсь вырваться из этого чего-то, смутно осознавая, что это похоже на заклинание, и перед тем, как сдаться ему, ощущаю, что меня швыряют на холку коня, лука впивается под ребро, но я уже не могу пошевелиться, я проваливаюсь во тьму, наполненную цокотом копыт и криками.
***
«Спокойствие, — ловлю удар деревянного меча на гарду своей деревяшки, проворачиваюсь, увлекая противника за собой, делаю подсечку и, провожая взглядом падающее тело, повторяю: — Спокойствие». Сердце даже для тренировки стучит слишком часто. Не могу избавиться от ощущения, что внутренности сжимает ледяная рука. — Сдаюсь, ваше величество, — выдыхает с земли недавно поступивший на дворцовую службу стражник. — Ты сражаешься не в полную силу, — едва сдерживаю раздражение. — Давай, покажи себя. — Но… — Не бойся, — улыбаюсь немеющими губами. — Сможешь победить — получишь премию. Остальные подтвердят, что моё предложение — не пустой звук. И всё равно в его взгляде недоверие. На моей памяти несколько аристократов приходили в безумную ярость, когда в ответ на такое предложение их побеждали, и это плохо кончалось для победителей. Поясняю: — Лучше я потерплю поражение от своего солдата и стану лучше, чем от чужого и умру. Миг он колеблется, затем решительно поднимается и подбирает деревянный меч. Теперь поза парня куда увереннее, он твёрдо стоит на песке тренировочной площадки, колени пружинисто присогнуты, и следующий удар отразить труднее — то что надо, чтобы прогнать тревогу. Но надо ли тревогу прогонять? Действительно ли моя нервность связана лишь с ревностью? Поднимаю меч, готовлюсь к удару. — Ваше высочество! — вопль взрывает хищную тишину тренировочной площадки, повторяется, множится: — Ваше высочество! На принца и принцессу напали! Деревянный меч выпадает из моих ослабевших пальцев и взрывает песок у ног. Слова оседают в моём сознании: «На принца и принцессу напали!» — Сигвальд ранен! — кричит Борн. — Его отнесли в мой дом! — Принцессу похитили! Они ещё что-то говорят, но на секунду я отключаюсь от всего, точно молнией пронзённый осознанием — Мун кто-то забрал. — Всех
советников ко мне! — рявкаю из бездны паники и оглядываю замерших стражников, бледного, тяжело дышащего среднего мага Борна, встревоженных слуг. Перевожу дыхание. — Эгиля к Сигвальду, Фероуза и Ингвара ко мне, я буду в доме Борна. Принесите мой меч! Направляюсь к испуганно расступающейся толпе. За мной бодро звучат шаги стражников. «Мун, Сигвальд, — мысли бешено скачут. Шагаю через роскошные залы, они кажутся блеклыми и давящими, весть разлетается мгновенно, слуги в смятении, даже караульные у дверей бледны. — Только бы они были в порядке. Кто? Кто посмел?» Мальчишка-слуга бежит наперерез и с поклоном протягивает ножны с моим мечом. Ухватываю их за болтающийся пояс, на ходу закрепляю. Знаю, выгляжу собранным и устрашающим, а сердце разрывается от ужаса, мысли лихорадит от волнения. «Соберись! От твоей способности здраво рассуждать зависит жизнь Мун». Спускаюсь по роскошной лестнице во двор. Рядом семенят советники. — Объявить чрезвычайное положение и перекрыть городские ворота, — чеканю я, и один из людей бежит к конюшням. — Свидетелей опросить о внешности нападавших и разослать описание всем стражникам, свидетелей привести ко мне в дом Борна. Ещё один из младших советников мчится к конюшне, первый уже несётся к воротам во весь опор. — Коня мне! — едва сдерживаю панику. — Хоть не сёдланного! Срочно! И где Эгиль? Почему он не едет к Сигвальду? Где Фероуз? Я должен собраться. Со мной случались и более страшные вещи. Но, кажется, я ещё никогда так не боялся…С меня сползает вязкий холод, освобождая мышцы от оцепенения. Тяжеленные веки удаётся приподнять, но я остаюсь во тьме. Уже ночь? Почему кровать такая жёсткая, ведь во дворце удобная перина и гладкие простыни? Или жизнь во дворце только приснилась, а сейчас я проснулась в своей рабской комнатушке? Руки слишком тяжёлые, я с трудом тяну их по гладкой ткани платья к шее — ошейника нет. Медленно вкрадываются воспоминания: улица, смотрящий на меня Сигвальд, ужас в его глазах, всадники. Тела… Брызги крови на моём подоле. Дрожа от напряжения, подтягиваю подол — он в заскорузлых пятнышках. Кровь. Сглатываю, в животе неподъёмная тяжесть. Кто и зачем меня похитил? Где я? Оставят ли меня в живых? В памяти всплывают слова Сигвальда (как он там?) об опасающихся меня аристократах и чиновниках. Неужели меня убьют из страха, на всякий случай? Это так несправедливо! Сердце учащает свой торопливый бег, ком в животе тяжелеет, и я понимаю, что умираю от ужаса. «Император меня спасёт, — уверяю себя, стискиваю кулаки. — Он сильный, он перевернёт весь Викар, но найдёт меня». Только мысль об Императоре помогает не расплакаться. Лежу в темноте, стараюсь дышать ровно. Где-то наверху ходят люди. В помещении холодно, я не связана, но инстинктивный ужас мешает спустить ноги с койки и ощупать комнату. Почему-то кажется, что на полу, под койкой, таится неведомое зло, которое схватит, стоит оказаться чуть ближе. Под бешеный стук сердца взываю к Императору: «Забери меня отсюда, помоги… пожалуйста». Взывая, хочется назвать его по имени, но его имени я, как и большинство подданных, не знаю. «Император, — молю я, мечтая, что зов прорвётся сквозь пространство и время, направив его ко мне. — Император, найди меня…» В промежутках между этими отчаянными мыслями думаю о Сигвальде. Жив ли мой муж? Как перенёс нападение на него Император? Чувство вины жжёт сердце: это всё из-за меня, Сигвальда ранили или убили из-за меня, ведь это меня хотели похитить. Надо было пойти в город одной, тогда бы никто не пострадал. Совсем рядом, за стенкой, раздаются глухие шаги. Сердце заходится от бешеного стука, я покрываюсь испариной. Звук шагов удаляется, но вдруг раздаётся скрежет, будто от поднимаемого засова…
***
Отчаянный крик прорезает гомон сбивчивых голосов. Советники, сотники и высокопоставленные чиновники обмирают, а затем снова склоняются над картой города и окрестностей, обсуждая, куда выехавшие сквозь южные ворота преступники могли спрятать Мун, гадая, почему маги не могут отыскать её след. Сердце отчаянно колотится, новый крик режет по нервам, точно острейший нож. Я доверяю Эгилю, но Сигвальд мой сын. Фероуз понимающе смотрит в глаза и кивает на дверь, предлагая оставить организацию поисков ему. Ему я тоже доверяю, но сердце и разум рвутся между желанием поддержать сына и сделать всё возможное для возращения Мун, ведь Сигвальд здесь, рядом, и я ни чем не могу ему помочь, а Мун могу. Замечаю отступающего к двери Ингвара и громко произношу: — Ингвар, сходи узнай, не нужна ли Эгилю помощь. Что-то неясное мелькает во взгляде Ингвара, прежде чем тот склоняет голову в лёгком поклоне и разворачивается. По спине пробегает холодок, но зарождавшуюся неприятную мысль прерывает крик-стон Сигвальда, и я с ужасом вспоминаю о его раздробленных костях и о том, что даже магическое вмешательство высокого уровня не даёт гарантии, что Сигвальд не останется калекой. Неужели Судьба желает поглумиться и над этим моим сыном? Крик рвётся мне в душу, и в душе зарождается ответный крик, но я стискиваю зубы и подхожу к столу, на котором разложена карта. Шесть сотен солдат прочёсывают пригород и несутся по тракту и мелким дорогам в надежде отыскать следы похитителей, но весь ужас в том, что Мун могут увезти в какой-нибудь дальний уголок страны, и я просто не успею найти её до того, как проклятие сожрёт мою жизнь. Что с Мун сейчас? Она красивая девушка, редкий мужчина не захочет её. Меня передёргивает, в груди полыхает огонь из смеси ужаса и гнева. Хочется, чтобы Мун была в пути, ведь в дороге она находится в относительной безопасности, но тогда с каждой минутой она всё больше удаляется от меня и от возможной помощи. С ужасом смотрю на карту и не слышу, что мне говорят. Нарисованный пригород усеян точками особняков и выселков, широкий тракт и двенадцать мелких дорог вьются во все стороны. А есть ещё море. Лодка на берегу, корабль на выходе из залива — и прощай навсегда, Мун. К горлу подступает ком.
*** «Ненавижу, ненавижу», — мысль лупит по черепной коробке Ингвара, силясь вырваться через рот. Но молчание — золото, Ингвар слишком хорошо это понимает, и молча стискивает кулаки, глядя как зажмурившийся Эгиль чуткими светящимися пальцами шупает распухшую, багряно-фиолетовую ногу Сигвальда. Глядя, как покрытый потом внук, закусывая деревяшку, мечется по подушкам под гнётом четырёх стражников, притиснувших его руки и здоровую ногу, Ингвар окончательно понимает, что совершенно не любит этого отпрыска безродного завоевателя. Абсолютно никаких тёплых чувств. Впрочем, к родным детям Ингвар тоже ничего не испытывал, стоило ли ожидать, что к внуку что-нибудь проснётся? «Не мог сразу сдохнуть, — Ингвар скрежещет зубами, предвкушая, как накажет бестолковых исполнителей, и их не спасёт то, что добить Сигвальда им помешало появление его прогуливающихся неподалёку друзей. — Могли бы гулять в другом месте и в другое время». Теперь эти нечаянные нарушители плана носились по окрестностям вместе со стражниками и просто пылали энтузиазмом. Это Ингвар должен был выехать из Викара и заниматься поисками, а на деле доехать до дома Марсеса и заполучить, наконец, принцессу. Именно Ингвар должен был руководить поисками в том районе, «обыскать» их особняк и отчитаться перед Императором, чтобы место заключения принцессы оставалось в безопасности, а что теперь? Как защитить дом от тщательного обыска и не привлечь к этому излишнего внимания? Как не кричать от негодования и ужаса перед разоблачением, ведь у Ингвара нет уверенности, что сообщники достаточно хладнокровны, чтобы обмануть действительно ищущих принцессу стражников. Стон-плач Сигвальда отрывает Ингвара от судорожных размышлений, его передёргивает от гнева: «Что б ты сдох!» Эгиль дышит так же тяжело, как трясущийся от боли Сигвальд. Тот снова пытается загасить крик, сжимая зубами круглую деревянную палочку, но не справляется, и крик пронзительно вырывается. Стражники надавливают сильнее. У Эгиля светятся даже запястья, он едва касается вспухшей посиневшей кожи, но под ней что-то шевелится и перетекает, будто там ворочаются змеи. — Ещё вина, — хрипло шепчет Эгиль и отводит сияющие пальцы. Стражник вынимает деревяшку и приподнимает голову обессиленного Сигвальда, другой вливает из кубка в рот креплёного вина с дурман-травой. Появление Императора Ингвар ощущает кожей, всем напряжённым в предвкушении телом. Сигвальду снова просовывают между зубов деревяшку, он смотрит в потолок мутным взглядом и едва дышит, но стоит пальцам коснуться опухшей кожи, а невидимым змеям заворочаться под ней, как Сигвальд выгибается, кричит с новой силой, даже не пытаясь сжать челюсти. «Что б ты сдох», — Ингвар едва сдерживает дрожь ненависти, уже не понимая, кому больше желает смерти, опасно задержавшему его здесь Сигвальду или Императору. Давясь ругательствами, шепчет: — Позволь мне заняться поисками. — Нет. — Император медленно подходит к постели. — С ним должен остаться кто-нибудь из родных. Стражник сдвигается, уступая ему дорогу. Склонившись, Император что-то шепчет на ухо Сигвальду и накрывает его грудь широкой ладонью. Ингвар мечтает сломать эту руку, которую пришлось поцеловать, принимая присягу. Император прижимается губами к мокрому лбу Сигвальда, и Ингвару вдруг кажется, что между ними проскакивает искра. «Я должен успокоиться», — Ингвар ненавидит себя за это буйство эмоций. Когда направившийся к двери Император оказывается рядом, Ингвар гневно-просяще уверяет: — Я должен найти жену моего внука, это мой долг, пусти меня… — Нет. — В голосе Императора звучит сталь. — Ты должен охранять его. Отвечаешь головой. С губ Ингвара срывается короткий стон. — Да. — Император поворачивается к нему. В зелёных глазах полыхает такой гнев, что у Ингвара подгибаются колени. Ненавидя, презирая, кляня и боясь его больше смерти, он склоняет голову: — Я позабочусь о безопасности Сигвальда. Ингвар бы рассмеялся, какая это нелепая шутка Судьбы, но страх так велик, что он не смеет посмеяться даже мысленно. Не смеет поднять взгляд, пока за Императором не затворяется дверь. Ингвар остаётся наедине с обезумевшим от боли Сигвальдом, Эгилем, сжигавшим жизнь ради принца, стражниками и своим страхом, смешанным с невыносимой ненавистью.
ГЛАВА 17. Пленница Хотя в особняке, белеющем среди оливковой рощи западнее Нового Викара, находится много людей, он выглядит необитаемым. Ставни закрыты, мощные гладкошёрстные псы дремлют в тени высокой стены. Ажиотаж, вызванный нападением и петляющими скачками вокруг города, постепенно угасает. Из участников нападения здесь находятся трое: Марсес, приведённый им Ильфусс, известный среди служанок под кличкой Вездерук, и один из сыновей младшего придворного мага — вспыльчивый и вечно ввязывающийся в неприятности Арн, не далее как неделю назад отосланный отцом на перевоспитание в северную провинцию. Остальные скачут по дорогам и полям, путая следы. В сумраке дома мягко постукивают игровые кости. Марсес, Вездерук и Арн бросают их в тяжёлом молчании, время от времени добрасывая в общую груду монетки или сдвигая банк победителю. Всё это сопровождается ухмылками и недовольными гримасами, пальцы у парней цепенеют от напряжения, от томительного ожидания, когда же явится Ингвар и избавит их от подспудно нарастающего ужаса: а вдруг в ворота постучит кто-нибудь другой, тот, кто действительно ищет принцессу? Кубики игральных костей катятся по столу, замирают. Крысиное личико Вездерука искажает ухмылка, он сдвигает к себе кучку медяков. Марсес смотрит на него с некоторым презрением, а вот Арн, отлучённый от отцова кошелька, цыкает раздосадовано. Стрельнув взглядом на сообщников, Вездерук начинает раскладывать медяки на кучки по десять монет: — Сейчас бы девок сюда. После такого дела хорошо бы расслабиться. — И вина, — мечтательно тянет Арн и растекается в кресле. — В подвале есть, — как бы между прочим произносит Марсес, барабанит пальцами по столу. — От отца осталось. — Он сам не знает, зачем это сказал: мать строго настрого запретила к подвалу даже приближаться. — Красное. Сладкое. Арн поднимается: — Веди. Впервые за долгое время в Арне просыпается сознательность, он почти садится, осознавая, что сейчас не время для вина, но волнение и желание это волнение подчинить, берут верх, и он бодро поторапливает: — Или мамки испугался? Не бойся, скоро ты так поднимешься, что ей и не снилось, сможешь в десять раз покрыть убыток. На щеках Марсеса проступают красноватые пятна, но говорит он нарочито бодро: — Это был дом моего отца, здесь хозяин я, а не мать. Арн, присутствовавший на собрании в кабаке, ухмыляется, и пятна на щеках Марсеса вспыхивают ярче, он спешит к двери из гостиной: — Идём. Вездерук, как самый низкородный, идёт последним, едва не потирая руки от предвкушения: когда хмель сделает этих мальчишек смелее, уговорить их навестить Мун и по очереди насладиться принцессой будет проще простого. «Так или иначе, но моей ты будешь». — Крысиное лицо Вездерука снова искажает ухмылка.
***
— Сын пустыни… — злобное шипение доносится из трещины в стене дома. Конь нервно всхрапывает и переступает копытами. — Где Мун? — Ледяной тон даётся мне на редкость тяжело. — Откуда мнеее, — шипит-тянет Викар, — знать? Я лишь пленник этих старых домов и покинутых улиц. — Пусть ты не имеешь силы в новом городе, но знать можешь. Ни за что не поверю, что ты не следишь за наследницей прежней династии. — Растягиваю губы в хищной улыбке. — Ты же ей помогал, разве нет? — Знаешь, в чём твоя беда? — почти воркует Викар, в чёрной щели промелькивает огромный глаз (я чувствую, как там, за стенами дома, в глубине земли, перекатывается исполинское, обожжённое моей магией тело духа). — Твоё сердце бьётся слишком часто. Его слова не имеют смысла, и я слишком встревожен, чтобы успеть изобразить высокомерие. Викар хрипло смеётся: — Знаешь, в чём была твоя главная сила в борьбе с духами мест? — Мой дар, — чеканно роняю я, ожидая нападения. — В отсутствии страха, сын пустыни. Дар помогает видеть, но победу рождала безоговорочная смелость, а сейчас ты… Вспрыгиваю на обломок стены, на выступ и на её широкую верхнюю кромку. У копыт коня змеятся щупальца. Отступаю, стараясь объять сверхчувствами окружающее пространство, ощущаю продвижение Викара под землёй и в стенах. Откуда у этой твари столько сил? Соскочив на землю, простираю руки, позволяя магии выплеснуться на крадущуюся под землёй тварь. Старый город содрогается от слышимого только мне крика. Это мой кнут, это мой способ сделать моё мирное предложение жизненно необходимым Викару. Через полчаса я, мокрый от пота, растрёпанный и совершенно обессиленный, вскакиваю в седло. Но в сердце — тревога, и там же плещется гнев на Викара, в висках стучат его слова: «Ты сдохнешь, а она станет королевой, она станет королевой и женой сына приморья». Невольно рычу: неведомый сын приморья не жилец, даже если для этого придётся вернуться с того света. А сейчас надо спасти Мун. В обмен на разрешение заселить два квартала старого города, Викар сказал, что её увезли на восток…
***
Ингвара стискивает в объятиях паника, смешанная с нетерпением. По его подсчётам он уже должен был скреплять союз с принцессой близостью, а вместо этого вынужден торчать у постели недобитого внука. «Чтоб ты сдох, — в очередной раз думает Ингвар, с ненавистью глядя на бледное лицо Сигвальда в блестящих каплях пота. — Императорское отродье». Борн, средний придворный маг, подкрадывается незаметно, шепчет на ухо: — Слишком убийственный взгляд. Сказано так тихо, что даже сидящий в ногах Сигвальда Эгиль ничего не слышит. Кожа Ингвара покрывается мурашками, нервная мысль пронзает ужасом: «Если Борн захочет ударить в спину, ты узнаешь об этом, только когда лезвие войдёт в плоть». — Изобрази страдание, — шепчет Борн. — Я прикрою. Подавив желание отшатнуться, Ингвар закрывает лицо рукой и понуро опускает плечи. «Скорее бы это закончилось», — внутри у него клокочет желание скорее умчаться на запад, к особняку в оливковой роще. Дома, у ворот на заветную дорогу, ждёт служитель морского бога, готовый связать Ингвара и Мун узами брака, и только двое мешают этому: выживший Сигвальд и Император, ослушаться которого слишком опасно, даже если ты его тесть.