Принцесса для императора
Шрифт:
ГЛАВА 4. Девушка, заинтересовавшая Императора Оглядев возвышающегося надо мной громилу бандитского вида, я чуть не умерла со страху. Видят боги, я была близка к тому, чтобы обмочиться. Но, невзирая на ужас, понимаю — наёмники странные. Их речь слишком мягка, в ней при всей столичной грамотности проскальзывают южные тягучие переливы (возможно из-за акцента и сходства ситуации, из-за того, что он тоже пах корицей, показалось, будто главарь взглядом и манерами смахивает на старшего мага Фероуза, спасшего меня от Вездерука в прошлый раз). Я ждала, что они воспользуются моей беззащитностью или продадут в настоящее рабство. Когда главарь стал предлагать деньги, я уже прощалась с невинностью, но обрушение старого дома вновь спасло меня. Повезло! Второй наёмник (или бандит, что порой одно и то же), с интересом меня оглядывает. В его взгляде чувствуется сила и готовность остановить меня, если попробую сбежать. Смотрю на дом, за которым скрылся огромный главарь с мощными руками, в которых, несмотря на ужас, я чувствовала себя почти уютно. Шаги и воркотня потревоженных куропаток стихают. — А куропатки зачем? — шепчу я. — Не твоё дело. Иди, я должен проводить тебя до дома. Шевелись. Недоверчиво смотрю на него снизу вверх, на массивный подбородок с короткой бородой. Неужели меня в самом деле только проводят? Как-то слишком хорошо, чтобы быть правдой. Скорее уж поверю, что он треснет меня по голове и утащит в притон. Но иду. — Не бойся, — басит наёмник, топая сапожищами. — Приказа я не ослушаюсь и доставлю тебя в целости и сохранности. — Я ещё девушка, — нервно поясняю я. — Ты… — И это не трону, — усмехается он. — Если сама не захочешь. — Не хочу! — подпрыгиваю я и оглядываюсь через плечо. Наёмник подёргивает бороду. Краснея, уточняю: — Что-то не так? — Я должен быть с ним. — Так идите, я сама дойду. — Он терпеть не может, когда его не слушаются. — Пересидите где-нибудь, потом скажете, что проводили. — Не хочу лгать. Он не любит это ещё больше, чем непослушание. — Суровый, — буркаю я и топаю дальше. Чувствую взгляд на спине. Со всех сторон уже жилые дома, но ставни и ворота закрыты, да и… не думаю, что смогу убежать от такого великана. Потираю плечо, за которое меня схватил главарь — точно будут синяки. — Сколько тебе ещё до выкупа? — наёмник отстал на полшага, но сверлит взглядом спину. Я так сосредоточилась на своих ощущениях, на ожидании внезапного удара, что не сразу понимаю, о чём он. Наконец отвечаю: — Семь полновесных серебряных. Плюс деньги за питание, одежду и проценты. — Одна ночь с ним позволит тебе выкупиться. Всё будет честно. Можно даже с контрактом. Сто полновесных серебряных. У меня дыхание перехватило: такие деньжищи! Сбившись с шага, продолжаю путь. Эти деньги помогли бы не только выкупиться мне, но и выкупить часть земли, занятой нашей семьёй. Эти деньги бы изменили всё… но… как я изменюсь после такого заработка? Как после этого смотреть людям в глаза? Я же сгорю со стыда. — Не думаю, что смогу с этим жить. — Со ста серебряными? С ними очень легко живётся. — Совесть не купишь. — О, это утверждение наивной девушки: всё продаётся и покупается, нужно лишь предложить правильную цену. Сто пять полновесных серебряных. Мой господин искусный любовник и занимает высокое положение в обществе, любая женщина почла бы за честь предложение разделить с ним ложе. Тебе же предлагается плата. Высокая. А если понравишься ему — он тебя одарит золотыми браслетами. Они точно южане (хотя и не выглядят ими, слишком светлые), это у них там принято любовницам браслеты дарить. Высокое положение в обществе… может, он из свиты самого Императора (он много своих соотечественников в столицу притащил). — Не глупи, — с нотками раздражения отзывается мой невольный спутник. — Могу накинуть ещё десять монет, но это уже явный перебор. Его попытка сторговаться помогает тугому узлу страха, засевшему во внутренностях, развязаться: скорее всего, они и впрямь не бандиты (те бы церемониться не стали). — Не упускай такую возможность, девочка. Ну посуди сама, что тебя, нищую, ждёт в будущем? Работа да мужлан какой-нибудь, который будет драть тебя в постели за мизерное вознаграждение. А тут у тебя есть возможность насладиться искусными ласками на шёлковых простынях, ещё и заработать на этом. А если господину очень понравится, ты озолотишься. — Я бы хотела, чтобы всё было по любви. Даже если я не получу за это ни монетки. — О глупая женщина, зачем боги дали тебе красоту? Зачем Шенай поцеловала тебя в колыбели? Только чтобы ты бездарно растратила свои прелести? О… Пустынную богиню страсти Шенай особенно почитали содержанки и проститутки, шествия в её честь устраивали… — С чего бы Шенай меня целовать? Я не в пустыне родилась. — Я уже думала, как оторваться от своего охранника: если он предложит плату за меня Октазии, она превратит мою жизнь в кошмар. — Шенай добра, она целует детей чужих народов, чтобы они тоже были прекрасны. Прояви
***
Викар — тёмно-лиловый осьминог размером с дом. Призрачное тело покрывают светящиеся голубые контуры-круги, они мерцают и сжимаются. Духа вижу только я. Он лежит в котловине старого фонтана, поставленного на месте источника, вокруг которого когда-то образовалась стоянка, превратившаяся в деревню, затем город, а позже в столицу одноимённого королевства Викар. В наказание ему, а не по глупой прихоти, я велел отстроить новый Викар и запретил жить в старом. В новом Викаре только зарождается дух, он слаб и живёт в моём дворце. А эта жирная гигантская тварь сидит здесь и ставит мне палки в колёса. — Я к тебе по-хорошему, а ты мне дом решил на голову опрокинуть, — качаю головой. — Мы же договорились. Огромные глаза, в черноте которых светится отражение луны, неотрывно смотрят на меня. Щупальца приходят в заметное только по перемещению кругов движение. Голос духа напоминает рёв штормового моря: — Ты слишком самонадеян, сын пустыни: я не хотел тебя задеть. Ты мне не нужен. Взмахиваю рукой: — Ты решил от нечего делать немного изменить планировку? — Возможно и так. — Кому ты это рассказываешь? Я знаю, сколько сил нужно духу, чтобы проделать такое с домами. У тебя была какая-то цель. — О, неужели сын пустыни полагает, будто я расскажу? — в рёве моря слышится издёвка. — Мне плевать на причины. Я лгу, но у меня куда более важная цель. Снимаю рюкзак и отстёгиваю кувшин с жертвенным вином из винограда, пряностей, золотого и костяного порошков. Своей силой изменяю его и швыряю в духа. Кувшин разлетается вдребезги, вино вспыхивает, превращаясь в дымную пищу духа. Викар горд, но голод делает своё дело, его щупальца судорожно хватают сочащийся дым, впитывают. Интересно, много ли осталось людей, способных, как и я, накормить духа? — У меня к тебе предложение, — беру клетку с куропатками. Они жмутся друг к другу. Смотрю в чёрные глаза с лунными бликами, предчувствуя отказ: в них ненависть, сколько бы я ни кормил. — Помоги найти принцессу, и я вновь заселю старый город. Викар судорожно дёргается, кольца вспыхивают, смещаются, жмутся, щупальца перекатываются. — Какую принцессу? — рокочет морской голос. — Ты понял, какую. Не прикидывайся дураком. Ты помог увести её от меня. Хотя я клялся оставить её и королеву в живых, окружить их достойными почестями, — просыпается застарелая злость, и голос предаёт меня, повышаясь и наполняясь тягучими звуками пустынного наречия. — Она сейчас в городе? — Сын пустыни, я не отвечу на твой вопрос, даже если применишь силу. Он сжимается на дне котловины, поверх края выглядывает конус макушки и один глаз. — Я не причиню ей вреда. Я хочу выдать её за своего сына. — А твой сын этого хочет? Хочет ли этого принцесса? — Уверен, они прекрасно поладят. И после моей смерти она станет императрицей. Разве ты не хочешь, чтобы старая кровь вернулась на трон? — Мне надо подумать. — Викар показывает второй глаз. — А пока покорми. Хочется рычать, но… духи они такие. Особенно этот, самый огромный из встреченных мной. Даже сила не может подчинить его полностью. В раздражении я сгребаю дёргающихся куропаток за шеи и, изменив магией, швыряю Викару пылающую призрачную плоть. Щупальца мгновенно утягивают птиц вниз. Раздаётся чавканье. Чёрные глаза неотрывно следят за мной. Даже дойдя до границы старого города, я чувствую их тяжёлый взгляд. Первым оказавшись на месте встречи, сажусь на кромку фонтана. Хрустальные капли мутят воду, скрывая за рябью блестящее дно. Гнев постепенно уходит, сменяясь воспоминаниями о Мун. Что она делала в столь поздний час возле старого города? Постепенно недоумение вытесняется мыслями о её внешности. Её упругая грудь так грела руку. А её губы — целовал бы и целовал. И обнимал бы гибкую талию, гладил бёдра — до чего соблазнительная девчонка. Интересно, за сколько она пойдёт ко мне в наложницы? Тяжёлую поступь преображённого Фероуза слышу издалека, разворачиваюсь: он неспешно приближается, и по выражению лица видно, что что-то не так. — Она сбежала, — сразу предупреждает Фероуз. — Когда стражники проходили, заверещала и сбежала. Усмехаюсь. И он облегчённо выдыхает. Присаживается рядом. Вместе смотрим на розовую кромку над плоскими крышами простых глинобитных домов. — Рад, что не сердишься, — признаётся Фероуз. — Женщины слишком непредсказуемы… Может, Викар тоже женщина? — Ничего не сказал? — Обещал подумать. Но если принцесса не в столице, от него мало прока… — вздыхаю. — Ещё пара таких балов, и я эти праздники возненавижу. — Ты и так их не особо любишь. Почему бы не объявить поиск принцессы без всех этих балов. — Я же говорил, моим добрым намерениям могут не поверить и спрятать принцессу, а так, когда цель бала — найти принцу невесту, ей выгодно попробовать соблазнить Сигвальда, чтобы получить корону предков. — Да… но это так разорительно! — И не говори, — отмахиваюсь. — Казначеи скоро поседеют. Одно утешает: народу это вроде как нравится… — смотрю на свои руки и почему-то вспоминаю Мун. — Та девушка… — Можно обыскать дома возле места, где она сбежала, поспрашивать… — Это Мун. Она служанка Октазии. — Вы уже встречались? — Под твоей личиной. Гнавшийся за ней идиот — бастард брата Октазии. Ильфусс. Его стоит прижать, чтобы не распускал руки. — Да, конечно… Девушку привезти? «Я не продаюсь», — прозвучал в мыслях её звонкий испуганно-оскорблённый возглас. — Если захочет, — поднимаюсь, и Фероуз встаёт следом за мной. — У меня достаточно женщин, чтобы не возиться с какой-то почти рабыней. — Да, конечно. Мы идём по просыпающемуся городу, и приятные мысли о Мун, предвкушение встречи с ней сменяется тошнотворным ужасом перед тем, что и на предстоящем балу поиски закончатся ничем. Я стараюсь не думать о том, что принцессы в империи может просто не быть.
***
Усталость подкашивает ноги, превращает руки в безвольные плети и убивает разум. Только осознание, что после ночной беготни телу требуется пища, заставляет впихивать в себя сладковатую кашу. Хочется положить голову на стол и уснуть. Может даже навсегда. Гул разговоров и звон посуды не утихает ни на секунду, мне он кажется жужжанием пчёл. Пчёлы летают над ароматными цветами хмеля, жужжат, жужжат, вечно залетают в дом, пугают Фриду… Я иду по дорожке, и пчёлы жужжат, Фрида выскакивает на крыльцо и распахивает объятия: — Мун, ты приехала! — Я бы ни за что не пропустила твою свадьбу! — бегу к ней, её руки тянутся обнять… — Мун! — чужой голос. Меня встряхивают, открывая от стола. — Мун, просыпайся. Моргая, оглядываюсь: завтрак закончился, кухарка потягивается рядом. Её помощницы складывают посуду в деревянные кадушки. Еле поднимаюсь и волоку отяжелевшие ноги к ним. — Эй, — окликает кухарка. — Тебе же сегодня во дворец. — Уже? — столбенею я. — А то!.. Ты, часом, не приболела? — Да. Совсем плохо, — я оседаю на скамью и роняю голову на стол. — Кажется, я что-то подцепила. — Или всю ночь не спала, — буркает сзади старушка, желавшая меня сосватать. Она бы со вчерашним «бандитом» нашла общий язык. — Я заболела, — с самым несчастным и убитым видом я покидаю кухню и плетусь в поисках Октазии: грохнусь перед ней в обморок, пусть видит, что до дворца я не доберусь. Слуги снуют туда-сюда, мне их движения кажутся немыслимо стремительными. Все готовят хозяек к балу, к возможности породниться с императорским родом. И хотя настроена я решительно, мне страшно. Не уверена, что Октазия не устроит что-нибудь такое, что заставит меня стрелой мчаться во дворец. Например, припишет к долгу потери от неполученной за мою работу оплаты. Так что надо очень убедительно изобразить болезнь… За лекаря и лекарства она тоже долг припишет… Может, поработать во дворце — неплохая идея? Застываю посередине коридора, пытаясь затуманенным разумом просчитать последствия отказа от работы во дворце. Даже если бы я слегла с болотной лихорадкой, Октазия меня бы со свету сжила за упущенный доход. И не исключено, что столько слуг она отдаёт во дворец, желая сделать нас своими соглядатаями и союзниками. Мимо проносятся девушки с бальными нарядами. Ноги подкашиваются, прислоняюсь к холодной стене. Дышать тяжело. Слишком устала, слишком испугана. Так хочется к маме. Наворачиваются слёзы: хочу домой, подальше от этого проклятого города, от Октазии. — Мун, ты в порядке? — Новенькая служанка касается моего плеча. — Там внизу уже собрались. Минут через пять выходим. — Куда? — Во дворец. Там пропуск… Ты ведь тоже должна идти… Или ты заболела? — Я… — Работа на балу сократит время долгового рабства на неделю. Здесь меня ждут упрёки Октазии. Где-то рядом караулит Вездерук. Сглотнув, шепчу: — Уже иду. Просто не выспалась. Нас будет несколько сотен слуг, я постараюсь взять работу на кухне и не высовываться из служебных помещений. А ещё оденусь, как старушка, и буду неопрятна — вероятность, что я кому-нибудь приглянусь, ничтожно мала.
ГЛАВА 5. В императорском дворце Когда меня только привезли в Викар, первый месяц Октазия не отпускала меня в город. Вышла я только через два месяца — столько времени потребовалось, чтобы смириться с новым положением и тоской по дому. Новый Викар был прекрасен, хотя и не трогал душу. Дворец я видела лишь издалека, самое близкое — подходила к началу широкой мощёной дороги в гору, на которой он блистал. И вот теперь я поднялась по мраморному пути с остальными слугами и увидела белый дворец во всей красе мощных стен и вязи куполов, резных арок, колонн, статуй и прекрасного сада. А затем вошла в сумрачные глубины служебных помещений: распорядитель, оглядывая свежеприбывших, сортировал нас по внешности, отправляя более симпатичных во дворец. Мне не повезло, хотя я надеялась попасть в число тех, кого оставили в городе для мероприятий на открытом воздухе: приглашённых было столько, что даже императорский дворец их не вмещал. Интересно, как принц собирался выбрать девушку в такой толпе? Итак, я благополучно оказалась во дворце, упросила приписать меня к кухне, юркнула на склад, из которого выносили мешки с мукой и, спрятавшись за ящиками, наконец-то задремала.
***
— Такое чувство, что дворец штурмуют, — говорю я, услышав тихие шаги Фероуза. В окно, на подоконник которого я опираюсь, видно растекающихся по саду девушек. Я сочувствую Сигвальду, вынужденному изображать, будто ищет возлюбленную среди гостей. Фероуз выглядывает и кивает: — Даа. Настоящий штурм. Мун здесь. Мне становится немного тепло от этого известия, я оправляю тяжёлый алый плащ со львиной головой на левом плече. Угораздило же меня придумать такое геральдическое украшение, совсем был больной на голову, не думал, как неудобно таскать это на себе, и это сейчас, когда я в расцвете сил, а если состарюсь? Если доживу до старости — мысль обжигает, хочется вина. — Значит, согласилась, — самодовольно ухмыляюсь я. — Мм… — теребя бороду, Фероуз искоса смотрит на меня. — Нет. Вчера я предлагал и она отказалась. А сегодня, когда отправился к Октазии сделать предложение в своём высоком статусе, девушка уже отбыла во дворец в числе прочих слуг. Она отметилась у дежурного, но… пропала. — Так найди её! — Я оставил описание стражам, как только её найдут — проводят ко мне. Потираю переносицу — Прости, не стоило повышать голос. Понимаю, ты сделал всё возможное. Эти балы меня убивают. — Не они, проклятие. — Да. Проклятие. — Запрокидываю голову, провожу пальцами по диадеме с крупными рубинами. — Императорская корона тяжела… Разбойником быть веселее. Фероуз смеётся: — Я говорил, что ностальгия замучает. Но ты не умеешь останавливаться. — Не умею. И другие не умеют ни останавливаться, ни доверять. Я мог бы быть верным полководцем, но когда всякий хозяин и сосед, убоявшись твоей славы, пытается убить, нет иного выбора, кроме как самому стать хозяином и избавиться от зубастых соседей, — вновь смотрю в окно: нарядные девушки, щебеча и осматриваясь, рекой текут в просторные залы. — Сколько же в империи девушек на выданье? — Да, по результатам переписи всё выглядит не так… масштабно. — Кажется, я старею. — Неужели? — Иначе с чего бы столько прекрасных дев вызывают у меня ужас, а не радость и предвкушение? — Я снова поправляю тяжёлый плащ, золотой обруч с алыми камнями, широкий пояс шаровар и кинжалы. — И да начнётся бой. — Удачной охоты. Первым выхожу из покоев, спиной ощущая присутствие и поддержку соратника и друга.
***
— Уже моя, — громила крепко держит меня в руке, взмахом другой руки отшвыривает Вездерука во тьму. Запах корицы. Сила, исходящая от мужчины. Он возвышается надо мной, но я не вижу его лица. — Моя. Меня обдаёт жаром. Просыпаюсь в кромешной тьме. Холодно, душно. Сердце переходит на бешеный стук, пока не соображаю: я в кладовке. Сама же сюда влезла. Окон нет, тихо. Не представляю, сколько проспала. Сажусь. Спать на полу на старых мешках — не самая удачная идея. Зато наконец чувствую себя почти бодрой. Только вот… я должна помогать готовиться к балу. Ох и влетит мне! Судя по тому, как хорошо выспалась, отсутствую я долго. Впрочем, нас много, есть шанс, что удастся отговориться работой на другом участке. Или сослаться на то, что меня заперли в кладовой? В темноте приглаживаю волосы, расправляю скромное платье. Только бы всё обошлось. Натыкаясь на ящики и мешки, пробираюсь к двери. С замиранием сердца тяну скобу ручки — приоткрывается. В свете редких светильников узкий коридор выглядит удручающе мрачно. Прислушиваясь и приглядываясь, понимаю, что практически не помню, как забрела сюда, кому меня поручили. То есть я торчу в каких-то дворцовых подземельях и не понимаю, куда идти. Просто прекрасно. Коридор и влево, и вправо выглядит одинаково. Кажется, пришла я с правой стороны. Двигаю в ту сторону. Шагов через сто замечаю в стене проём на лестницу. Она уходит вверх. Оглядываюсь: никого. Тихо. Неужели бал уже начался? Пытаюсь вспомнить, говорили ли мне что-нибудь о месте работы — без толку. Ладно. Начинаю подниматься. У первого встречного спрошу, где искать распорядителя. Дворец новый, но ступени потёртые, есть надежда, что я попаду в важное служебное место. Зябко ёжусь. Первая встреченная мною дверь заперта. Под ложечкой сосёт, но возвращаться вниз не хочется, и я вновь двигаюсь вверх. Возле третей запертой двери мне становится совсем не по себе, но в то же время тянет подняться выше — вроде инстинкта, как влезть на дерево, когда за тобой кто-то гонится. «Ладно, поднимусь ещё на этаж, и если там закрыто — вниз», — я вновь поднимаюсь выше. Толкаю следующую дверь. В первый миг она стоит на месте, но едва отпускаю ручку, в створке что-то щёлкает. Толкаю вновь — и она открывается. Весело играет музыка. Коридор ярко освещён и богато обставлен. Великолепная резьба оторочила широкое окно в конце коридора. В него видно чернильное небо с диском луны. Ничего себе я спать!.. Свадьба Фриды наверное уже началась. Музыка несётся из окна. Наверное, оно выходит на внутренний двор, где сейчас веселятся гости. Сердце сжимается от странного, неясного чувства. Невыносимо хочется взглянуть хоть одним глазком на императорский бал, на избранных гостей и их наряды. Выступаю из своего убежища, иду к окну. Пламя открытых светильников подрагивает на ветру. Щёлк! — дверь за мной закрылась. Ладно, гляну в окно и назад. Сотни гостей заполняют огромный внутренний двор. Разноцветное пламя в переносных очагах раскрашивает стены и игривые фонтаны в голубой, алый, пурпурный, зелёный. Белый дворец пылает красками. А знатные девушки и их семьи сверкают нарядами и драгоценными камнями. На возвышениях музыканты наигрывают весёлые звонкие песни. Невероятно. Плотное скопление девушек выдаёт положение принца: светлые кудри стягивает простой золотой обруч. Принц производит впечатление гибкости, о таких говорят — как виноградная лоза. Белая рубашка, голубой широкий пояс и шаровары с золотой вышивкой выгодно подчёркивают мышцы и пропорциональность фигуры. В шаге от него Фероуз флиртует с девушками, но стоит принцу сдвинуться — тоже перемещается. В открытые ворота втекают люди, и на площади перед дворцом горят жаровни, столы ломятся от фруктов и сладостей. С подносами снуют слуги. Стража прогуливается, не снимая рук с изогнутых мечей. Везде с удивительной размеренностью встречаются маги в чёрных с белыми звёздами балахонах. Шаги я различаю, когда они звучат совсем близко. Вздрагиваю. — Эту? Поворачиваюсь. Сердце бешено стучит. Один из двух стражников рычит: — Хватай её! Бросаются ко мне, я — к двери на лестницу. Один спотыкается на повороте и с матами падает. Долетаю до дверцы, толкаю — заперто. Лечу дальше. Пламя светильников дрожит. — Стоять! — Топает стражник, бренчит меч. — А то хуже будет! Впереди поворот, ныряю вправо и врезаюсь в чью-то широкую крепкую грудь, в запах корицы. Стражник вылетает следом за мной — и тишина. Сильная рука обхватывает меня за плечи, не давая поднять взгляд. — Можете идти, — сильный, рокочущий голос с тягучими южными переливами. У меня ослабевают колени, мурашки разбегаются по коже. Нечем дышать. — Старший маг… — неуверенно произносит стражник. — Это был мой приказ, — спокойная, порабощающая уверенность. Тихо скрипит доспех. Стражники уходят чеканным шагом. Рука на моих плечах даёт мне немного свободы. Сосредоточившись, вижу чёрный шёлк рубашки. — Мун, спасение тебя от преследователей становится традицией, — он запускает пальцы в волосы у меня на затылке и заставляет посмотреть на себя. Взгляд ярко-зелёных глаз меня парализует. — Не то что бы я был против, когда ты ко мне прижимаешься… Я должна что-то сказать, поприветствовать, поклониться, но я просто смотрю в лицо Императора: смуглая кожа, волевой подбородок, почти тонкие, но чувственные губы и зубы белоснежные, точно лучший жемчуг. На высокой острой скуле едва заметный короткий шрам. Густые длинные ресницы очерчивают глаза точно подводкой, ровные густые брови. Густые чёрные кудри рассыпаны по широким плечам. Вблизи он кажется ещё сильнее, чем издалека на своём массивном троне. — А… — стою с приоткрытым ртом, снова и снова разглядывая Императора и понимая, почему ему не отказывают. Даже не потому, что он Император: он просто невероятно красив вызывающей, яркой, подавляющей красотой. Вот уж кого точно Шенай в колыбели поцеловала. И похоже, не один раз. — А… разве мы… встречались?.. Откуда… имя… Он улыбается, и в травянистой зелени глаз сверкаю весёлые искры: — Я выглядел иначе: Фероузом, потом громилой с бандитской внешностью. Хочу, но не могу глубоко вдохнуть. Пальцы Императора мягко массируют затылок, от них растекается огонь, спускается по позвоночнику. Ничего не понимаю. Тело непривычно тяжелеет. Что со мной? Снова пытаюсь говорить: — А… Он наклоняется. Горячее дыхание касается моих губ, чужой язык скользит по ним, между ними. Мелкая дрожь зарождается в теле, невыносимо жарко. Губы соприкасаются, мои сминаются, подчиняются его губам, и вот я уже целую в ответ. Император пятится, увлекая за собой, сместив ладонь с затылка на талию. Я не иду — он буквально несёт меня, одной рукой прижимая к горячему телу и ещё более горячему паху. В руке, которой он толкает одну из дверей, что-то блестит, но я не могу сосредоточиться — чужой язык орудует в моём рту. Мы ныряем в сумрак комнаты. Сквозь ажурную решётку проникает разноцветный свет. Император отбрасывает изящную диадему в драгоценных цветках на столик и обнимает меня обеими руками. Чувствую себя маленькой в его объятиях. И горячей. Не знаю, что происходит, но кожа горит, каждое прикосновение сводит с ума, хочется целоваться, и я неловко пытаюсь подстроиться. А Император всё пятится. Не успеваю опомниться, как оказываюсь на софе возле столика с большой вазой, полной лилий. Шёлк обивки и подушек холодит, Император нависает надо мной, прижимает к софе, ловко помещаясь между ног. Жаркие губы скользят по моей шее, через ошейник, к невероятно чувствительной груди, горящей под ласкающими её пальцами. Внизу живота настоящий огонь, а когда между ног ложится рука, с губ срывается невольный стон, я выгибаюсь. — Ну вот, а ты не хотела, — насмешливо-сипло шепчет Император в ключицу. — Сладкая… Его пальцы скользят и надавливают, всё настойчивее проникая внутрь, и на смену огню приходит холод ужаса перед тем, что последует. Предложения оплаты вспыхивают в памяти с тошнотворной ясностью. Я — лишь одна из многих, кого Император хочет купить для сиюминутного удовлетворения. От этих мыслей тело цепенеет. В этом состоянии одуряющей опустошённости я смотрю, как Император рывком освобождает мою грудь из плена платья. Истёртая ткань расходится, трескуче разрывается до подола, ещё рывок — и подол тоже разделён надвое. Император окидывает меня жадным взглядом и оттягивает из-под широкого алого пояса кромку шаровар. Высвобождённая плоть направлена на меня. Он… он слишком большой, я задыхаюсь, глядя на него и пытаясь представить, как это всё может уместиться внутри меня. Стискиваю колени, но Император уже между них. Наклоняется к груди, обхватывает торчащий сосок губами и втягивает. Обжигающее прикосновение его плоти к бедру заставляет вздрогнуть. Всё заволакивает туман, я вся сжалась в ожидании. Вновь рука
опускается между ног, гладит, раздвигает… сейчас… Одурев от ужаса, хватаю тяжеленную вазу и врезаю по голове Императора. Вода, цветы и осколки летят на меня, падают вместе с неимоверно тяжёлым телом. Сердце бешено стучит, я задыхаюсь, кричу, вырываюсь. Ору до хрипа уже от ужаса перед содеянным: я треснула Императора по голове. Он меня убьёт! Он скатывается на пол. Глухой удар. Из звуков — только бешеный стук сердца и музыка. Вся содрогаясь, приподнимаюсь на мокром шёлке: Император лежит неподвижно, лицо в крови. Я… я убила Императора? Зажимаю рот ладонью, чтобы не орать. Сердцебиение оглушает. Бежать! Пытаюсь встать, ноги не держат, изодранное платье путается, липнет. Через изголовье сваливаюсь с софы, несколько метров ползу на четвереньках. Второй столик. Опираюсь на него, пальцы почти касаются диадемы с драгоценными цветами. Хочется её взять. Дорогая вещь, за такую меня могут вывезти из страны. Хватаю холодный металл. Тёмный камень в сердце цветочных переплетений вспыхивает серебристым светом, озаряет всю комнату. Отдёрнув руку, я поднимаюсь и мчусь к двери, толкаю. Коридор пуст и дрожит от застлавших глаза слёз. Просто бегу. Бегу, бегу…ГЛАВА 6. Беглянка Голова раскалывается. Перед глазами пляшут круги, пытаюсь понять, кто меня ударил: убийцы давно до меня не добирались. Приподнимаюсь, и цветные круги блекнут. Вижу Мун, ползущую от меня. Её тоже задели? Хочу повернуться и увидеть нападающего, но шею клинит. Хочу крикнуть: «Стража!» Уже открываю рот, когда в руках Мун вспыхивает холодный свет. Она отшатывается, а свет остаётся — в диадеме прежней династии. Захлёбываюсь криком: вот принцесса! Мун! Я же так и подумал из-за её жёлтых глаз: королева была загорянкой. Хлопает дверь. Нахожу силы встать, чтобы защитить себя и принцессу, но в комнате никого. Во рту солоно от крови. Стены пляшут, пол качается. Поднимаюсь, заправляю шаровары под пояс и сажусь на ближайший столик: кругом осколки и цветы. Провожу рукой по мокрому лицу — ладонь и пальцы в крови. В диадеме медленно тускнеет камень. Смотрю вокруг. На софу. На осколки и цветы. В гудящей, отупевшей голове скребётся мысль: меня ударила Мун. Сколько ни смотрю по сторонам — это единственное разумное объяснение тому, что ваза разбилась о мою голову. Но зачем Мун меня ударила? Если не хотела, достаточно было сказать, бить-то зачем? Ох уж эти женщины! Весёлая музыка раздражающе громка. Раздаётся гул весёлых голосов. Скоро должна начаться проверка диадемы, замаскированная под касание девушками благословляющей статуи Шенай. Но в этом нет необходимости, как и в идиотском балу. Вытирая рукавом лицо, пошатываясь, иду к дверям. Всё, поиски окончены, осталось поймать драгоценную принцессу и объяснить, как ей повезло. Но меня ведёт, ведёт, и я падаю на колено… о песчаные бесы, я успел забыть, каково это, когда по голове бьют чем-то тяжёлым.
***
«Я убила Императора», — мысль сводит с ума, последствия представить просто невозможно. Чистый ужас. Император знал, кто я, наверное, рассказал и старшему магу, а меня с Императором видели стражники… Я должна предупредить семью. Должна спасти их от расплаты за мою глупость: нам надо бежать из страны. Забившись в угол коридора, закусив палец, скулю, пытаясь это осознать. Пытаясь найти правильные слова, хотя сейчас куда важнее выбраться из дворца. Да, надо выбираться, иначе я не успею добраться до семьи раньше стражников. Оглядываюсь по сторонам: коридор в две стороны, редкие двери. Окна в самых концах. Музыка. Бал в самом разгаре, есть надежда, что тело обнаружат не скоро. Справа дверей нет, иду налево и застываю, пронзённая мыслью: «А вдруг Император лишь ранен? Я должна позвать на помощь…» Делаю два шага назад и вновь останавливаюсь: Император — завоеватель. И хотя я родилась уже в Империи, росла среди людей, помнивших прежнее королевство, воспитывавших меня в ненависти к узурпатору. Вряд ли он оставит удар по своей голове безнаказанным, а пока буду звать на помощь, меня задержат. Нет: бежать, пока не поздно. Лишь теперь замечаю, что платье распахнуто. Стягиваю его на груди и животе, оглядываюсь. Толкаю ближайшую дверь: комната похожа на ту, в которой я только что была, только здесь вместо окна — выход на балкон. В сумраке различаю на одном из столов скатерть. Сдираю её, шумно роняя вазу с цветами, и обматываю ткань вокруг тела, хватает даже завязать на боку узел. Торопливо выхожу на балкон: он выходит в сад, а не на площадь, но здесь тоже полно народа: веселящиеся девушки, стража, маги… Я в ловушке. В клетке. Надо скорее бежать, иначе будет поздно. Стараюсь заглянуть за угол дворца, рассмотреть ворота, но соображаю, что в моём виде незамеченной не выйти, обязательно заподозрят неладное… что же делать? Может, если найду ещё пару скатертей, удастся сообразить что-нибудь смахивающее на оригинальный наряд? Бросаюсь в коридор, в ближайшую дверь. Закрывая, слышу размеренные шаги. Наверное, дежурные. Как можно тише затворяю створку и оглядываюсь. В этой комнате есть шторы. С диким воодушевлением сдёргиваю их, едва не получив по голове увесистым карнизом. Его звонкий удар о пол заставляет меня в ужасе застыть. От выступившего пота холодно, сердце бухает в груди, я уверена — слуги или стражники услышали и заглянут сюда. Но время тянется и тянется, а никого нет. Рассматриваю штору: большая, ткань выглядит дорого. Оглядываю комнату, выискивая что-нибудь полезное. Взгляд падает на софу и подушки, и снова вспышка вдохновения: хватаю одну из подушек и пристраиваю к животу, спешно драпирую на себе штору, обвязываю шнуром-подхватом с кисточкой. Причёсываю волосы пальцами и вставляю за ухо алую лилию. Бегло осматриваю себя: выгляжу сумасшедшей. И беременной. Стража ищет не беременную девушку. Осталось найти лестницу вниз. Та обнаруживается за ближайшим поворотом. Как и патруль из двух стражников. Хватаюсь за живот и жалобно прошу: — Помогите, мне плохо. Парни испуганно переглядываются. Продолжаю сочинять дрожащим голосом: — Я пришла с сестрой, мне стало нехорошо, д-думала посидеть, отдохнуть, но стало хуже… мне надо домой… Кажется, меня стошнит. Они переглядываются с откровенным ужасом. Круглолицый толкает узколицего приятеля, и тот неохотно подхватывает меня под локоть и помогает спуститься по широкой закругляющейся лестнице. Я лепечу какую-то чушь о папе торговце, о чести, оказанной семье этим приглашением, о том, что надеюсь породниться с принцем и какой у меня замечательный муж. Парень старается держать дистанцию и смотрит в сторону. Ему скучно и неуютно. — Меня мутит, — стону я. — Выведите меня… Стиснув зубы, он ведёт меня сквозь толпу гостей к воротом. Перед глазами всё плывёт от ужаса, но ещё сильнее меня захватывает кураж. Я почти верю, что я дочь торговца, пришедшая с сестрой на бал. Я так беспокоюсь о сестре, что прошу стражника о ней позаботиться, прошу найти её и передать, что я жду на другом краю наружной площади. Он выводит меня мимо караульных в большие распахнутые ворота. — Сама дойдёшь? Я дежурю на втором этаже, мне надо возвращаться, обход… Ужас вновь стискивает меня, чувствую, что бледнею: — О, если пообещаете найти мою сестру… Стражник недовольно выслушивает причитания, повтор описаний и ретируется во дворец. У него обход… не помню, закрыла ли я за собой дверь, если нет — Императора обнаружат с минуты на минуту. Держась за живот и морщась, будто от боли, я семеню через наружную площадь, причитая: — Сейчас стошнит, меня сейчас стошнит… Гости, маги и даже стража расступаются. Невзирая на маскировку, не могу удержаться и прибавляю шаг. Понимаю, это выглядит подозрительно, но поворот так близко, ещё немного, и скала скроет меня от кордона… — Эй, — окликает кто-то. — Женщина, стой. Первый порыв — бежать, но мои ноги спутаны шторой. Сзади топают шаги. Разворачиваюсь: стражник бежит ко мне. Застываю. Он хватает меня за локоть: — Ты куда бежишь? Украла что-нибудь? «Императора убила», — мотаю головой, бормочу: — Сейчас стошнит, съела не то… — Пойдём на пост, — тянет меня назад. — Имя? Где проживаешь? Внутренности сжимаются в тугой комок, и я не сопротивляюсь порыву. Скудные остатки завтрака вылетают из меня. Кашляю, содрогаюсь, всхлипываю и бормочу: — Н-не х-хотела при всех. — Брызжут слёзы. — Я платье испортила. Подвываю. Хорошо, что здесь сумрачно, и не видно, что на мне лишь кусок ткани, подвязанный шнурком. — Ладно, иди, — стражник подталкивает меня. Всхлипывая и причитая о платье, ковыляю прочь. Иду не оглядываясь, пока не перестаю ощущать спиной взгляд. Тогда прибавляю шаг и, когда уже собираюсь бежать, вижу впереди ещё патрульных. К счастью заплаканное лицо, торчащий живот и кислый запах рвоты вызывает у них лишь одно желание — оставаться подальше от меня. Вскоре передо мной раскидывается столица — город, в котором мне больше нет места. Город, в котором мне негде прятаться. Не представляю, как быстро добраться до дома. Стоит ли возвращаться к Октазии?
***
Боль, отзываясь на прикосновение иглы, огнём бьётся вдоль пореза у темени, живо напоминает о кочевых годах, кровопролитных битвах и походах. Кажется, стоит закрыть глаза, и окажусь в горячей юности. Первый шов мне накладывали в девять, тогда на караван напали кочевники соседнего племени, и я впервые убил человека — юнца, едва не отрубившего мне руку. Тогда было страшно, из-за раны я две недели провалялся в лихорадке, но сейчас это воспоминание вызывает улыбку и тоску по давно минувшему. Холодная мазь, накладываемая лёгкими умелыми пальцами, забирает боль, и воспоминания гаснут. Я остро ощущаю себя в своей золотой спальне с львиными и зебровыми шкурами на полу, со статуями богов из чёрного дерева, с узорами вышивок. В открытые балконные двери и окна слышатся короткие, резкие приказы. Значит, Мун ещё не поймали. Бросаю короткий взгляд на диадему: в глубине камня ещё мерцает искра, но сиять ей осталось недолго. — Через неделю вы даже шрама не нащупаете, — скрипуче объявляет Эгиль. — Рекомендую покой. Можно подумать, я могу быть спокоен, пока принцесса не окажется здесь. — И… — Эгиль складывает разложенные на столе принадлежности в сундучок. — Мне кажется, у вас всё же сотрясение. Постарайтесь больше лежать. И никаких верховых прогулок. Никаких тренировок. Покой и ещё раз покой. Он поджимает тонкие губы, проверяет пробки баночек. Я знаю, что у меня сотрясение, но старался скрыть этого, чтобы избежать такого вот старческого брюзжания. Не выдерживаю: — Я после того, как меня ростовым щитом по голове огрели, на штурм крепости ходил — и ничего. — Тогда вы не были Императором, — царственно замечает Эгиль. — Сотрясение у какого-то старшины варваров — пустяк, сотрясение у Императора — головная боль всей страны. — Но голова-то одна, — неохотно откидываюсь на подушки. Комната немного кружится. Тело радостно предаётся недомоганию. Ворвись сюда десяток убийц, недомогание бы как ветром сдуло, но в покое всё кажется во сто крат тяжелее. — Скорейшего выздоровления, — кланяется Эгиль. Подхватив сундучок с инструментами и снадобьями, он покидает спальню. Смотрю на потолок в узорах теней и жду. Всё это время принцесса была под боком. Я мог бы её уже найти, если бы не поверил её словам, что она родилась во втором году, не списал бы её более взрослый вид на раннее развитие. О ужас: я мог потерять её навсегда, если бы Ильфусс до неё добрался. Как хорошо, что я заглянул к Октазии, как замечательно, что именно вчерашнюю ночь я выбрал для похода к Викару, как замечательно, что тот обрушил дома… Морщусь, стискиваю кулаки: — Вот я идиот! Викар же признался, что не я был причиной обрушения домов: он лишь хотел изменить мой маршрут, чтобы я помог принцессе! Он не мог разрушить дом достаточно аккуратно, чтобы придавить только Ильфусса, поэтому воспользовался мной. И потом снова обрушил дом, чтобы я оставил Мун в покое. Паршивец! Тяжело дыша, разжимаю кулаки. Ничего, теперь всё изменится. Тихий стук в дверь. — Входите. Накручивая седую бороду на палец, Фероуз проскальзывает внутрь. По лицу вижу, что дело плохо. — Похоже, во дворце её нет. Словесное описание разослано всем стражам, город обыскивают. Здесь тоже не прекращают её искать, но… молодая светловолосая девушка, даже с жёлтыми глазами, не слишком надёжное описание для города, наводнённого её ровесницами со всей империи. — Подожди здесь, — поднявшись, беру подсвечник. Прохожу мимо Фероуза, мимо караульных у моей двери, дальше по коридору. Дворец наполнен суетливым шумом, и стены пляшут, но я выхожу на потайную лестницу. Путь на башню как никогда тяжёл из-за нарастающей боли в висках. Танец огненных бликов усиливает ощущение нереальности происходящего, и в верхнюю комнату я вваливаюсь злой и измученный. Вдоль каменных стен полно картин и набросков, столики завалены рисунками, красками, бумагой и свитками, но я иду к мольберту. С тёмного фона, будто выплывая из тьмы, смотрит Мун. Утром я слегка подправил губы, подбородок и волосы, краска ещё не просохла. И я так и не определился, рисовать её в платье или с обнажённой грудью, но для опознания нужно именно лицо. Стискиваю подрамник и тащу вниз, радуясь, что поддался вдохновению. Ступеньки пару раз дёргаются под ногами, но из похода я выхожу победителем, снова миную коридор, стражников, всучиваю портрет Фероузу. — Ищи, — возвращаюсь на кровать. Кошусь в сторону Фероуза. Он задумчиво смотрит на портрет, в голосе изумление мешается с неуверенностью: — Это… ты… нарисовал? — Он поднимает на меня округлившиеся глаза. — Сам?.. Э? — У меня слишком много свободного времени, — подкладываю ладони под затылок и смотрю в потолок. Сердце бьётся глухо и часто. Некоторые удачные работы я вешал во дворце, но ни разу не признавался в своём авторстве. Никому не показывал вот так, сознаваясь, что сам сидел с кистями и красками. Даже тем, кого расспрашивал об искусстве живописи. — Надо же чем-то себя занимать. — А жену мою… можешь? Кошусь на Фероуза, он тискает подрамник. Его жена мертва уже десять лет как, но, кажется, я её помню достаточно хорошо. — Если доживу до возможности это сделать, — напоминаю о необходимости торопиться. Кивнув, Фероуз исчезает за дверями. На меня обрушивается непривычная усталость. Я не борюсь с ней, позволяя увлечь в сон. Но перед тем, как тьма накрывает меня, успеваю подумать о собственной глупости: три раза держать искомую принцессу в руках — и все три раза выпустить. Дурак. Где она теперь?
ГЛАВА 7. Самая разыскиваемая девушка империи Пробираясь переулками к дому Октазии, я замечаю в тени садовых деревьев мужчину. Сутулая фигура подозрительно напоминает Вездерука. Мне не хватает смелости пробраться внутрь за своими жалкими пожитками. Стараясь не шуметь, отступаю. Думаю, думаю, думаю, но ничего толкового в голову не приходит: все мои хорошие и не очень знакомые либо в отъезде, либо во дворце. Не у кого занять денег или еды в дорогу, не у кого обменять роскошную штору и скатерть на целую одежду. Много ли я пройду в таком виде, без еды? Хочется верить, что много, но не верю. К тому же всех моих знакомых проверят, подставлять их не хочется. Давать намёки на то, что я ухожу из города, тоже. Судорожно всхлипнув, решаю уходить так. Направляюсь в сторону ворот. Заслышав судорожный топот копыт, прячусь в подворотню: мимо проносится всадник в красном шарфе — голос Императора, посланник. Куда? Ведь дом Октазии в другой стороне… Неужели хочет закрыть ворота? Через полчаса, когда рабочий Викар начинает просыпаться, подхожу достаточно близко к воротам, чтобы увидеть — они заперты. Стражники караулят огромные створки, зыркают по сторонам. В груди ломит от страха и отчаяния, хватаюсь за волосы: меня ищут? Неужели так быстро проверили дворец и дом Октазии? В переулке я одна, но тут надолго не спрячешься. Куда мне деться? «В старый город», — проносится сумрачная мысль. Вздрагиваю. О старом городе ходили разные слухи. И Императора я встретила именно там. Но, пожалуй, дом где-нибудь на границе с новым городом вполне может оказаться хорошим убежищем. К тому же старый город близко подходит к воде, может, найду способ выскользнуть наружу? Стараясь верить в это, я с величайшей осторожностью переулками, прячась от частых патрулей, пробираюсь в старый Викар.
Рядом со старыми кварталами даже воздух другой, более солёный, свежий. А дома днём кажутся убогими и совсем нестрашными. Пока по разделяющей старый и новый город улице топают стражники, смотрю на потрёпанные строения. Интересно, почему Император (живой? мёртвый?) запретил селиться в прежней столице? Он ведь даже не перенёс город, а подвинул. Какая безумная идея заставила его в мирное время разбить баллистами свой порт и из новых, привезённых с южных скал, камней собрать новый чуть левее? Какой смысл был заставлять переносить дома? От старых слуг в доме Октазии слышала, будто этим Император желал изгнать из своей столицы нищих, но беднякам построили хлипкие лачуги, смотревшиеся не хуже тех, что я вижу сейчас. Мотивы градостроительных заскоков Императора должны интересовать меня меньше всего, но почему-то не могу перестать задаваться этим вопросом. В каком-то из домов разражается истошным воплем ребёнок. Брехает пёс. Патруль, наконец, сворачивает за угол. Выжидаю пару минут. Посмотрев по сторонам, перебегаю улицу. Снова оглядываюсь — и мчусь по кривым улочкам вглубь полуразрушенных кварталов. Здесь совершенно другие ощущения. Окрылённая, я бегу дальше. Странно, но звука шагов не слышу, только пение птиц. В свете дня бросается в глаза ещё одна странность: за восемнадцать лет сквозь камни мостовых трава не проросла. На некоторых крышах проросли деревья, но полотна улиц выглядят так, словно их покинули совсем недавно. Застываю: а что, если в старом Викаре обитают духи? Вдруг они бродят тут по ночам?.. И что тут делал Император? Сговаривался с ними? Ноги слабеют. Я опускаюсь на ближайшее, покосившееся, крыльцо, обхватываю колени руками. Император… Зажмуриваюсь — и вижу его яркие, изумительные глаза. Весёлые глаза. По ним ни за что не скажешь, что их хозяин — великий завоеватель. Вспоминаю руки, прикосновения, сжигающие меня дотла. Никогда такого не чувствовала. Даже сейчас, стоит вспомнить его поцелуй, его почти небрежные ласки — и под кожей разливается тепло. Зачем я его так сильно приложила, идиотка этакая? Прячу пылающее лицо в ладони. Как наяву вижу возвышающегося надо мной Императора. Слышу чарующий голос, как он журит меня. Наконец задумываюсь о его признании, как он в личинах других людей спасал меня от Вездерука. Воспоминание о попытке меня подкупить разжигает в груди и щеках настоящий пожар, помогает задавить сожаление об ударе по его голове. Император никогда не поймёт, как унизительно, когда тебя покупают, точно скотину. Подкрадываются слёзы. Нащупываю скрытый под тканью кожаный ошейник, тяну — до боли в шее. Он трёт кожу, душит меня. Он заклёпан, так просто его не содрать. Ослеплённая слезами и паникой, я ищу, чем бы его перерезать: шарю возле крыльца, врываюсь в дом. Ошейник продолжает душить… неужели Октазия и впрямь использовала зачарованные ошейники? Дышать нечем, кожаный жгут тянет меня прочь, но я вползаю глубже в дом, в маленькую комнатку с очагом. Прислоняюсь к стене и, просунув ладонь под ошейник, стараюсь ослабить давление. Краем глаза замечаю движение тёмного, поворачиваюсь: угол как угол, но из-под истлевшей кадушки выглядывает что-то узкое, рыжеватое. Дыхание перехватывает от надежды, подползаю к кадке и хватаю предмет: старый нож, без ручки, только лезвие и хвостовик. Подсовываю его под ошейник. Если чары сильны, кожу не перережет даже самый острый металл, но надеюсь, что Октазия сэкономила. Лезвие скоблит кожу ошейника с мерзким звуком, пробую пальцем — надрез есть. Надежда есть. Продолжаю лихорадочно пилить. Дёргать. Ругать ошейник последними словами. Благодарить судьбу за нож и проклинать за его тупость. Хвостовик режет ладонь, но я пилю до размыкания ошейника. Свобода. Пусть призрачная, относительная, но свобода. Мне легче дышать. Отяжелевшей, дрожащей рукой бросаю ошейник в окно. Смотрю на измазанную ржавчиной ладонь: из оставленных хвостовиком порезов выступает кровь. Приникаю к ранкам, высасываю из них грязь. Металлический вкус усиливает ощущение опасности. Кровь напоминает о том, что нельзя останавливаться. Заставляю себя встать, распутываю ослабший шнур, скидываю штору, подушку, скатерть. В свете дня ткань кажется ещё более дорогой. Изодранное, влажное платье висит на мне лохмотьями. Для того, чтобы его можно было запахнуть, оно недостаточно свободно, так что единственный способ его починить — зашить, но у меня нет иголки и ниток. Ничего нет. А надо скорее выбираться из города, чтобы успеть предупредить семью. Бедняжка Фрида — её супружеская жизнь только началась, а тут я… всё испортила. Ну чем я думала, чем? Ударяю кулаком о пол. Слёзы срываются с ресниц. Почему не подумала о последствиях? Как разрешила страху взять верх? Разве жизнь моих родных не стоит больше, чем то, чего хотел от меня Император? Почему не подумала о родных, когда хватала проклятую вазу? Я должна вернуться и молить пощадить родных. Но… если Император умер? Тогда мою семью точно убьют. А если он жив, то моя мольба может остаться без ответа. Пытаюсь вспомнить законы, слухи, всё, что касается наказаний. Всё об Императоре. Кочевники пустыни славятся жестокостью сердец и законов, и, говорят, во время завоевания Император вешал вдоль дорог тех, кто отказывался сдавать ему города. С мятежниками после провозглашения Империи он поступал так же. А королевскую семью вырезал, как говорят, лично, даже новорождённую принцессу не пожалел. А ещё говорят, он до сих пор хранит их высушенные головы… Трогаю шею, горящие ссадины — кто знает, не пополнит ли моя голова коллекцию Императора. Пытаюсь вспомнить о нём что-нибудь ещё, чтобы понять, каковы мои шансы вымолить прощение, если он жив — а вспоминать-то и нечего. Кочевник, прибравший к рукам сначала несколько племён, потом мелкое королевство на границе с пустыней, затем пару княжеств и, наконец, наше богатое королевство, ставшее сердцем его Империи между песком и морем. Женился он на дочери полководца, сдавшего Викар. Его жена умерла родами (или сам Император её убил, или её отравила его любовница, или мятежники постарались — мнения расходятся). Император любит женщин, охоту, бои и, как говорят, ни разу не осмелился выйти в море, потому что не умеет плавать. И ещё он единственный из известных правителей не обладает магическим даром, вместо него ворожат три мага. И я не имею ни малейшего представления о том, как Император отнесётся к моей дерзости. Убьёт? Прикажет высечь? Теперь я запоздало понимаю, как глупо поступила, сбежав из дворца: я должна была помочь Императору и вымаливать прощение. Если он, конечно, не умер… Грудь затопляет холодный ужас. Представлять зелёные глаза Императора потускневшими и мёртвыми почти больно. Я не вправе отнимать жизнь, даже человека, прошедшего по нескольким королевствам огнём и мечом. Обессиленная, опускаюсь на колени, обхватываю себя руками. Я слишком слаба, чтобы выбраться из города и добраться до семьи. Не могу даже от ошейника уйти, а ведь он может привести ко мне магов из невольничьего дома или стражников. Чудо, что они до сих пор меня не выловили. Слабая и никчёмная. Ветер доносит едва различимый звук, он похож на плеск волн: — Мун, тебе надо уходить. Вскидываю голову к потрескавшемуся потолку: неужели сами боги потворствуют мне? Но почему? Или мне кажется от одиночества, от желания получить хоть какую-то помощь. — Мун… Мун… Мун… Приподнимаюсь. Колени дрожат. Если кто-то из богов на моей стороне, я обязана действовать. Ради семьи. Их надо предупредить, им надо спрятаться, пока ситуация не разрешится. Снова окидываю взглядом штору и скатерть, шнурок… нож. После судорожной возни мне удаётся прорезать в шторе отверстие для головы. Надеваю её поверх платья, по бокам накладываю края ткани друг на друга и подвязываю шнурок под грудью. В сложенную скатерть прячу нож. Теперь можно идти. Утихший было голос шепчет: — Мун… Выхожу из домика. — Мун… — шелестящий голос исходит из сердца старого Викара, тянет. Бреду по кривой улочке среди жёлтого света и синеватых теней, и с каждым шагом будто становлюсь сильнее, плечи расправляются. Я понимаю, что меня ищут, позади погоня, но тяжесть этого знания больше не прижимает меня к земле: если мне помогает кто-то из богов, я справлюсь, если за меня взялся кто-то из демонов — моя жизнь всё равно кончена. Постепенно улицы расширяются, а дома становятся выше, на многих резьба и облицовка из светлого привозного камня. В пустых окнах свистит ветер, и запах соли сильнее. В разросшихся садах жужжат пчёлы, напоминая о доме. Старый Викар даже сейчас прекрасен, нужно быть настоящим безумцем, чтобы бросить это обжитое место. — Поверни налево, — рокочет голос. Сворачиваю во двор, от ворот которого осталась одна скособоченная створка. — Войди в дом. Перешагиваю три ступени и захожу в просторный холл. — Направо, — голос звучит отовсюду. Исполняю его приказ, и плещущие звуки повелевают: — Сдвинь очаг. Поднатужившись, оцарапывая руки, толкаю каменную плиту, и через минуту она со скрипом отъезжает в сторону. В нише под очагом припрятана почти новая рубаха, шаровары, куртка и пояс, два изогнутых кинжала в добротных, но неброских ножнах, мешочек с серебром и медяками. Чей-то тайник. Возможно, разбойничий. — Переодевайся скорее. Я расскажу, как выбраться за пределы города, — бурлит и шипит неведомый доброжелатель. — Спасибо, спасибо, — бормочу, сменяя одежду, и слёзы катятся по щекам. — Кто бы ты ни был — я твоя должница до последнего вздоха. — Торопись, Мун, просто поторопись. Через минуту я уже бегу по некогда богатым улочкам к одной из полуразрушенных сторожевых башен.