Принцесса для императора
Шрифт:
***
«Только бы она дышала, только бы выжила», — лихорадочно бьётся мысль, а пальцы жмутся к груди Мун, пытаясь уловить биение сердца. Моя маленькая девочка прижата ко мне, содрогается от бешеной скачки, и всё, чего я боюсь — просто не успеть. На меня надвигается белый дворец. — Лекаря! Лекаря! — надрываюсь, взлетая по скальной дороге, пугая всех окровавленным видом. Конь, отнятый у предателей, хрипит, почти падает. — Лекаря! — Затормозив перед стражником, на миг выпускаю моё сокровище из рук, передаю молодому воину, чтобы спрыгнуть и тут же снова схватить, прижать безвольное тело. Взлетаю по крыльцу. — Ко мне! Лекаря! — Мелькают золото и ажурные украшения, слепят яркие краски и солнечный свет. Гомонят слуги и стража. Кручусь, вглядываясь в калейдоскоп побледневших лиц. — Лекаря! Целителя! Всех! С измождённым Эгилем сталкиваюсь на своём этаже. Спешит навстречу, придерживаясь за сердце, но я могу думать только о здоровье Мун. Вношу её в свои комнаты, бегом, к кровати, опускаю хрупкое тело на шёлк покрывала. Мун кажется такой бледной и беззащитной, что хочется закрыть её собой от этого безумного мира. — Что с ней? Что с ней? — исступлённо шепчу, сжимая её тонкие пальчики: слишком холодные, страшно безвольные. — Она просто стала падать, не могу привести её в чувства! — Отойдите. — Эгиль решительно отстраняет меня и прижимает ладони к вискам Мун. Я мечусь из стороны в сторону, закусывая кулак. Лицо Мун неподвижно, грудь еле вздымается, а губы Эгиля вздрагивают, будто он читает заклинание. У меня обрывается сердце. Отступив, Эгиль дрожащей ладонью стирает со лба испарину: — Ничего страшного. — Но… — Сонное зелье. Доза великовата, но лучшее лекарство в данном случае — отдых. — Он тяжело опускается на край постели. Стискиваю кулаки. Задаю страшный вопрос: — Ей что-нибудь сделали? На миг взгляд Эгиля становится недоуменным, потом целитель осознаёт вопрос и кладёт ладонь на живот Мун. — Всё в порядке. Я понимаю, что не дышал. Выдыхаю. Хрипло благодарю: — Спасибо… Тебе лучше отдохнуть. — Это уж точно. — Эгиль упирается ладонями в колени и медлит. — Как Сигвальд? — Кости собрал, скрепил, а дальше пусть всё идёт естественным путём. Крякнув, Эгиль приподнимается, его ведёт в сторону. Я успеваю поддержать старика и снова шепчу: — Спасибо, спасибо тебе за всё. Моя благодарность… — Это меньшее, что я могу сделать для завоевателя, который удержался от того, чтобы стать деспотом, — бормочет он, напоминая об условиях его службы мне. Невольно улыбаюсь, похлопываю его по плечу: — Отдохни хорошенько. Кивая, он уходит относительно твёрдой походкой. От сердца отлегает. Разворачиваюсь, смотрю на беспомощно приоткрытые губы Мун, на тугие выпуклости грудей, звонкий изгиб талии. С ней ничего не случилось. Я успел её защитить. Со стоном выдохнув, обессилено сажусь на край постели. Сжимаю холодную руку Мун. — Тебе больше не надо бояться, — зачем-то шепчу вслух. — Никому не позволю тебя обидеть, никому, слышишь? Она, конечно, не слышит. Да и какое ей дело до меня. Засохшая кровь стягивает
***
«Быть полководцем проще, — в который раз ворчит про себя Фероуз, измученный разборками с заговорщиками. Но куда сильнее он злится на своего старого друга. — Император он, как же. Как был слепцом, так им и остался». У Фероуза после колдовства и бешеной скачки, после всех отданных распоряжений и прослушанных отчётов об арестах и обысках, ужасно болит голова. Но всё же он думает о том, что Мун надо было выдавать не за принца. Ещё раньше у Фероуза возникло ощущение, будто Император к ней не равнодушен, а теперь он в этом уверен, и ему невыносимо грустно. В отличие от Императора, Фероуз знает, что такое любовь, ценит её и считает, что достиг столь многого благодаря крепкому тылу. Порой он очень сожалел, что у его друга такого тыла нет, но понимал, что разуму чувства не подвластны, и потому ему вдвойне обидно, что когда нашлась девушка, способная растопить лёд в сердце друга, тот отдал её другому. Фероузу обидно едва ли не до слёз, но: «Переиначивать поздно… Глупец», — вздыхает он и заходит в покои Эгиля из первых рук узнать, что ждёт принца. Обессиленный лекарь полулежит в кресле, уставившись на стену, где в подробностях нарисовано человеческое тело, кости, органы и кровотоки. — Как принцесса? — Фероуз присаживается на кушетку, вытягивает ноющие ноги. — Легко отделалась. Сон, пару чашек восстанавливающих отваров — и всё пройдёт. — А Сигвальд? Эгиль тяжко вздыхает: — Даже в лучшем случае он надолго прикован к постели. Я сделал всё возможное. — Благодарю. Благодарность Императора… — …не будет знать границ. — Эгиль слабо взмахивает рукой и смотрит на Фероуза огромными совиными глазами. — Я очень устал и ценнее любого золота для меня сейчас несколько часов сна. — Да, конечно, — поднимается Фероуз, предчувствуя, что ближайшие несколько недель его старческие колени останутся без магического врачевания. У двери его останавливает слабый оклик Эгиля: — Я хотел кое-что обсудить. — Что? — оборачивается Фероуз. Но Эгиль склоняет голову, помахивает рукой: — Нет-нет, ничего серьёзного. Наверное, я ошибся от усталости. — Ошибся в чём? — Так, глупость, — отмахивается сухой морщинистой рукой Эгиль. — Что-нибудь не так с ногой Сигвальда? — Кроме того, что колено раздроблено? — усмехается Эгиль, и морщины на его измождённом лице углубляются. Фероуз слишком устал, чтобы выпытывать правду. Он кивает и оставляет старого лекаря в покое, даже не догадываясь, что причина беспокойства Эгиля его бы порадовала: во время магического обследования Мун тому показалось, будто она ещё не принадлежала ни мужу, ни иному мужчине. Но Эгиль склоняется к мысли, что скорее он ошибся от усталости, чем юный и полный сил принц не воспользовался супружеским правом.
***
Тщательно вымывшись, возвращаюсь в спальню. Мягко ступаю по зебровым шкурам, но сидящий спиной ко мне Фероуз разворачивается в кресле. — Как Сигвальд? — спрашиваю я, и сердце сжимается: сейчас, когда Мун в безопасности, я острее переживаю за сына. Не думал, что привязанность к нему после многих потерь сильна. «Моя плоть и кровь», — понимаю я, вспоминая слабенького малыша, которого взял на руки после смерти его матери. Он выжил. Он тоже нуждается в моей защите. Губы Фероуза изгибаются в мягкой, совсем не язвительной улыбке. Краем глаза слежу за Мун: она неподвижно лежит на постели, блики свечей мерцают на волосах, превращая их в расплавленное золото. Сердце обмирает от восхищения и нежности. Я читал любимые стихи Сигвальда, испытываемое мной в них называется предчувствием или признаками любви. «Не может быть», — уверяю себя и невольно усмехаюсь: просто не может быть, чтобы боги, столько лет меня хранившие, поступили так подло. — Время покажет, — отзывается Фероуз, и я не сразу понимаю, о чём он. Потом осознаю, киваю. Проводя рукой по влажным прядям, замечаю: — Как всё это не вовремя. — К сожалению, предатели не имеют привычки согласовывать свои действия с теми, кого они предают, — разводит руками Фероуз. Хочется сесть рядом с Мун, но в последний момент сворачиваю и опускаюсь на свободное кресло. Мы с Фероузом смотрим друг другу в глаза. — По краю прошли, — тихо произносит он. — По самому краю, — киваю я и, мотнув головой, куда бодрее продолжаю: — Ну, что там с предателями? Подёргивая бороду, Фероуз отчитывается об арестах и первых показаниях соучастников покушения. В очередной раз убеждаюсь: люди — неблагодарные жадные скоты, и чем выше их положение — тем они неблагодарнее и жаднее. Тошно от осознания лицемерия окружавших меня чиновников и знати. — Я бы хотел поговорить о сыне Гарда, — мягко начинает Фероуз. Вскидываю брови: — Причём здесь сын нашего младшего мага? — Безалаберный юноша, он ввязался в заговор, но я уверен, что Гард ничего не знал. У него было много проблем с Арном, он отчаялся его воспитать и сослал в провинцию, но тот… Меня захлёстывает гнев. — Он покусился на Мун, — выдавливаю цепенеющим голосом. — Это непростительно. — Но его отец… — Пусть посидит под арестом, пока подробности участия его сына не выяснятся. — Мой дорогой друг, — Фероуз подаётся вперёд. — Очень трудно выяснить что-то у трупов. Нервная усмешка срывается с моих губ, тру лоб: — Да, я был несдержан. Фероуз скашивает взгляд в сторону Мун, снова смотрит на меня. Накручивает бороду на палец. В тёмных глазах друга читаю: «Ты потерял контроль из-за неё». Лет двадцать назад я бы поспорил, но сейчас нет ни сил, ни желания отрицать очевидное: я не мог остановиться из-за того, что они причинили вред Мун. Примирительно напоминаю: — Я устал и ты, думаю, тоже. Давай оставим дела дознавателям и отдохнём, а завтра обсудим всё на свежую голову. — Хорошо, — не отпуская бороды, кивает Фероуз. Спальню он покидает очень задумчивым, и я чувствую его желание что-то сказать — это может касаться Мун и моего опрометчивого решения женить её на Сигвальде. И я очень благодарен, что Фероуз уходит молча. Спальня погружается в тишину. Лёгкое потрескивание свечей разбавляет её тяжесть. Я вдруг остро ощущаю объём просторной спальни, бесчисленные коридоры дворца, скалу, на которой он стоит. Сефид белой пушистой тенью выскальзывает из пола. Дух барханной кошки, зародившийся в моём доме, отпоенной моей кровью видящего духов, придававшей им невероятную силу, подходит ко мне и точно обычное животное трётся о ногу. — Всё будет хорошо, — обещает она мурлыкающим вкрадчивым голосом. — Знаю, — улыбаюсь в ответ. — А теперь иди к Сигвальду. Ты нужна ему больше, чем мне. Она пристально смотрит мне в лицо. Мы оба знаем, что в доме, где лежит мой сын, ногу которого нельзя тревожить, она быстро ослабеет. Кивнув, Сефид ныряет в пол. Итак, я один на один с Мун. Поворачиваюсь к кровати. Нас только двое здесь, никто не посмеет войти… Подхожу к Мун. Она крепко спит, даже скачка на коне не помогла ей очнуться. Сажусь рядом. Мгновение забытья — и пальцы уже лежат на нежной щеке Мун, касаются её волос, губ, скользят по плечам. Я так и не приказал раздеть, обмыть и переодеть Мун, и внутри всё трепещет от желание сделать это самому, касаться её, любить… Какой невыносимый соблазн.
ГЛАВА 21. Зов — Беги, — шепчет рокот в темноте. — Беги от него… Он убийца. На его руках кровь твоей семьи… Беги… Беги… Голос похож на шум прибоя. Я во тьме. Хочу вырваться, но скована невидимыми путами, что-то охватывает меня, тянет во мрак, в воду. — Беги, — надрывается голос. — Ты должна бежать из белого дворца. Должна спрятаться. Беги… Беги… Убегай от него, он твоя смерть. Но сбежать хочется только от этого подавляющего голоса, от его требования. Вырываюсь, дёргаюсь, и надо мной вспыхивает свет. Рвусь к нему. Меня захлёстывает тёмными волнами, шелест воды топит крик: — Ко мне! Беги ко мне, я защищу, защищу от… Рывком высвобождаюсь из тьмы. В комнате сумрак, сквозь решётки в окне пробивается свет, пронизывает багряно-золотую комнату. Дворец, это дворец! Воспоминания накатывают удушьем, я приподнимаюсь и тут же валюсь на подушки и шелка. Я в тонкой сорочке. Смотрю на вздрагивающие руки: под ногтями нет следов крови, которые должны были остаться, если я царапала лицо Ингвара. Значит ли это, что всё страшное привиделось? Оглядываю комнату… это спальня Императора, и меня обжигает жаром. Вместо того чтобы выскочить из постели, я глубже зарываюсь под одеяло. Оно пахнет корицей, как Император. Закрыв глаза, представляю, как он лежал тут, спал… «Стыдно, тебе должно быть стыдно», — укоряю себя, но не могу отказаться от этого странного удовольствия. Только приход обеспокоенных моим здоровьем родителей вырывает меня из постели Императора.
***
Солнце нещадно палит Новый Викар. С трона на высоком помосте смотрю на толпу, жадно растаскивающую одежду, волосы и отрубленные части тел только что казнённых заговорщиков. — Какая ирония, — горько усмехаюсь я, — эти преступники гордо уверяли, что борются за свободу своего народа, и теперь этот народ растаскивает их на амулеты и обереги. — И это нас они называют дикарями, — мрачно произносит стоящий рядом Фероуз. — Ни один наш соотечественник не потащит домой мертвечину. Это притягивает злых духов и в целом мерзко. Пощипывая бороду, он брезгливо кривит губы. Его слова напоминают о глупой легенде, будто я держу у себя сушёные головы врагов и членов королевской семьи. Горожане практически втаптывают в мостовую своих неудачливых «спасителей». Вёрткий парнишка бросается прочь с чьей-то головой. «Может, надеется продать её родственникам убитого?» — надеюсь я. Ни капли не сочувствую проигравшим, но противно думать, что их головы украсят дома моей столицы. Лёгким движением руки подзываю стражника, приказываю: — Проследите, чтобы все головы и туловища вернули семьям. Тот кивает и уходит, но я успел прочитать на его лице замешательство. — Задал ты им работёнки, — бормочет Фероуз. Лишь дёргаю плечом: самому это всё не нравится, но надо показать, что ждёт посягнувших на мою семью. К помосту подводят последнюю группу пленников — мелкие горожане и жрец воды. Всего лишь исполнители, но и они должны заплатить. Они боятся, только бледный жрец ведёт себя более менее достойно. Когда его голову прижимают к окровавленному пню, он начинает трястись. Шестеро палачей в забрызганных кровью белых масках синхронно опускают топоры. Толпа счастливо ревёт, первые ряды умываются кровью. И я невольно думаю, как они жалки в своей попытке приобщиться к воинственным богам, ведь им вряд ли доводилось убивать врагов в битве. Они пытаются ощутить то, что по опыту знаю я, Фероуз и многие из моих воинов. Хочется отвернуться от убогого наслаждения смертью, но смотрю на помост с телами. Выслушиваю последние слова моего главного Голоса, напоминающего, что боги хранят меня и мою семью. Слуги выносят на площадь корзины с хлебом и вином, в страшной давке раздают угощения. — За здоровье Императора, принца и принцессы! — кричат со всех сторон. Мне подносят вино. Золото кубка сверкает на солнце, я жмурюсь, поднимаю его, киваю людям и пью. Официальная часть наказания закончена, осталось разобраться с младшим магом и несколькими подозреваемыми, но главное — я наконец могу сходить к сыну. Государственные дела отнимают ужасно много времени.
***
Уже несколько часов Фрида сидит неподвижно рядом со спящим принцем Сигвальдом. Никогда в жизни она не видела таких красивых мужчин, сердце её то бешено стучит, то обмирает. «Как же Мун повезло, — Фрида прижимает ладонь к груди. — Как хорошо быть принцессой». Молодые люди, часто посещавшие её дом и ухаживающие за ней, говорили, что Мун выдали за принца, чтобы упрочить его права на престол. Фрида понимает, это правильно, и принцесса достойна принца, она должна оказаться на троне, чтобы после смерти Императора не началась война за власть, но с другой стороны… С другой стороны Фрида безумно хочет прикасаться к Сигвальду, спать с ним. Она согласна даже на судьбу бесправной наложницы, но предложить не осмеливается, ведь после двух лет разлуки её любимая сестра стала такой далёкой. Все твердят, что Фрида должна её благодарить, что Мун несоизмеримо выше её, и если поначалу Фриде показалось, что Мун не изменилась, то чем дальше, тем тяжелее им общаться: Мун постоянно задумчива, не делится как прежде секретами и, кажется, её что-то тяготит. Раньше Фрида могла бы попросить взять себя в семью сестры наложницей, то теперь у неё язык не поворачивается об этом заговорить. Да и родители… Фрида прикрывает глаза и вздыхает: теперь мать с отцом радуются, что она сбежала от прежнего жениха, и хотят выдать её замуж за благородного, вновь присматривают стариков, ибо по их мнению только мужчина в возрасте способен стать подходящим мужем, не развратив и не испортив молодую жену. Открыв глаза, Фрида вновь обращает всё своё внимание на принца. Сигвальд вздыхает во сне, ворочается. Она соскальзывает с кресла, перебегает по ковру и склоняется над постелью. Подтягивает откинутое покрывало. Лицо Сигвальда так близко, что Фрида чувствует его дыхание на своём лице. Закрывает глаза и представляет, что застыла за миг до поцелуя. Наклоняется… чувствует тепло губ Сигвальда, набирается смелости прикоснуться к ним, но они неподвижны, и это её отрезвляет. Она смотрит на принца. «Зачем ему я, если у него есть прекрасная принцесса Мун?» — от этих мыслей у неё наворачиваются слёзы. Она так поглощена переживаниями, что только в последний момент слышит шаги и замечает открывающуюся дверь. Фрида в ужасе отскакивает от постели, представляя, как Мун войдёт, всё поймёт и прогонит её навсегда. Но заходит Император. Он выглядит усталым. Рассеянно кивает Фриде и подходит к постели сына. Невольно Фрида сравнивает их: злая красота Императора
пугает её, напоминает об ужасных рассказах о жестокости этого человека. И так приятна, так согревает её почти девичья красота Сигвальда, что сердце Фриды снова учащает бег. — Спасибо, что присматриваешь за ним, — роняет Император. — Это честь для меня, — шепчет краснеющая Фрида. Она готова сидеть у постели Сигвальда хоть вечность. Думает: «Как жаль, что скоро Мун оправится и сама станет ухаживать за Сигвальдом, а я стану лишней». Фрида ниже склоняет голову, чтобы скрыть слёзы.***
Дорога к дворцу на скале переполнена стражниками. Я неторопливо поднимаюсь, удаляясь от выкаченных людям бочек вина, шальных очередей к дармовой выпивке и криков толпы «За здоровье Императора!» Мне совершенно не нравится, что Сигвальда придётся оставить в доме внизу на несколько дней, пока достаточно срастутся осколки костей. Не нравится, что по нормам семейного права Мун должна жить рядом с ним. Конечно, если заговорщики ещё остались, их должна охладить публичная казнь, но нельзя гарантировать, что какой-нибудь безумец не покусится на неё. Мы убрали заговорщиков, но у них остались друзья и родственники, они могут отомстить. Фероуз опережает меня на полшага: — Ты так щедр после поимки врагов, что народ может притащить тебе ещё заговорщиков, чтобы хорошенько отпраздновать их поимку. — Это не смешно, — ворчливо отзываюсь я. — Мне пришлось убить магов, полководца, богатых землевладельцев. Это удар по Империи. — Кстати о магах. — Фероуз сверлит меня пристальным взглядом. — Что ты решил о нашем младшем, Гарде? — Не могу оставить его придворным магом. Не сразу. Но если хочешь, снова бери его в помощники. Он кивает. Моё предложение более чем щедрое. Продолжаю: — Двух новых придворных магов выбери на своё усмотрение. — Не будешь их проверять? — Ты же знаешь, что я тебе доверяю. Не смотря на ошибку с Борном. Я задумываюсь о безопасности Мун: ей лучше остаться во дворце. Но она должна быть рядом с Сигвальдом, нужно поддерживать их взаимные чувства. Только в городе, где Сефид ослабевает, охранять Мун сложнее… Снова думаю о возможном появлении новых заговорщиков или мстителей, и вдруг понимаю: эти страхи продиктованы желанием оставить Мун рядом с собой. Будь это другая девушка, даже тысячу раз принцесса, я бы уже разбудил её и отвёл к Сигвальду, потому что жена должна быть рядом с мужем, особенно если от чувств этой жены к мужу зависит моя жизнь. Воспоминание о проклятии помогает опомниться, откинуть глупые романтические переживания. Ускоряю шаг, чтобы быстрее, пока полон решимости, сделать так, как нужно, а не так, как хочется. Чувствуя мой настрой, Фероуз отступает. Я проношусь через большой двор, взлетаю на крыльцо. Стремительно миную коридоры и лестницы, распахиваю двери в свою спальню. Мун стоит в лучах света спиной ко мне. Золотое платье, жёлтые волосы — она будто соткана из золота и солнца. Поворачивается. Смотрит в глаза, опускает веки, но этот краткий взгляд обжигает меня, и решимость отправить её к Сигвальду уходит водой сквозь пальцы. Не хочу.
ГЛАВА 22. Разные стороны — Беги. Ты должна уходить, спрятаться. Трон Викара — не место для чужаков, у них дурная кровь, — шелестит прямо в ухе, зудит, проникает в меня рокочущими волнами. — Император — враг. Беги от него, беги, ты же помнишь тайный ход, убегай! Меня утягивает во тьму, я дёргаюсь, вскрикиваю и открываю глаза: сумрачная спальня чужого дома. Приходящая за этими мучительными сновидениями тоска льдом вкрадывается в грудь. Как я от них устала. Тусклый серо-голубой свет проникает между занавесками. Значит, сейчас раннее утро. В доме Октазии я бы уже завтракала перед новым рабочим днём. Закрываю глаза. То, что меня спасли благодаря бывшей хозяйке, и спустя неделю не укладывается в голове. И невыразимо жаль, что Марсес погиб. Я видела Октазию после этого — резко постаревшую, потухшую. Она приходила извиниться передо мной и Сигвальдом. Он обещал помочь в устройстве браков её дочерей. Октазия благодарила, но вяло, и мне очень хотелось сказать, что ей надо жить ради своих двойняшек. Только в первый момент я на это не осмелилась. Решилась, когда она уже покинула спальню, где Сигвальд принимал гостей. Я бросилась за ней, догнала в коридоре и порывисто обняла, прошептала: — Спасибо. У вас остались дочери, будут внуки… Но Октазия высвободилась из моих объятий и поспешила прочь, шелестя подолом чёрного платья. Я смотрела ей вслед, понимая, что горе потерявшей сына матери слишком необъятно, убийственно и страшно, и никакие благодарности его не уменьшат. Думать об этом больно, я открываю глаза. В моём сердце не осталось обид на Октазию. Она могла и, пожалуй, любила унижать, но не продавала нас на потеху мужчинам, а её сын меня защитил, поэтому её расплата за причинённое зло кажется мне чрезмерной. Жалко её. В надежде избавиться от тоскливых мыслей, поворачиваюсь на бок. Рядом беспробудно спит Сигвальд. Его тоже жалко: он чуть не до слёз огорчился, узнав, что заговор возглавлял его дед. Повреждённая нога лежит в деревянных фиксаторах. Я приподнимаюсь, натягиваю край одеяла на обнажившуюся стопу мужа. Он причмокивает, пытается перевернуться на живот, но тиски мешают, и он затихает в их непреклонных объятиях. Кости достаточно сцепились для переноса во дворец, и сегодня мы вернёмся под крыло Императора. Меня будто ударяет, я поднимаюсь. Ноги утопают в мягком ковре, я набрасываю плетёную из белого пуха шаль и прохаживаюсь из стороны в сторону. Возвращаться страшно, ведь Император злится на меня за этот заговор. Он с таким сердитым выражением лица рассказал о ране Сигвальда и последствиях, был таким мрачным, когда вёл меня сюда. Понимаю, его единственный сын пострадал во время моего похищения, но я в этом не виновата! И так тяжело, что Император, когда навещает сына, меня удостаивает лишь безразличными приветствиями. Если во дворце Император продолжит вести себя так холодно, я не смогу спокойно жить. Что делать с его неприязнью? Как исправить? Дверь приоткрывается. Фрида смотрит на постель, тут же шарит взглядом по комнате. Я улыбаюсь бледной, не выспавшейся сестре. Её, похоже, тоже мучают дурные сны. Или она не избавилась от привычки вставать рано. Подхожу к дверям, шепчу: — Сходим перекусить? Фрида кивает. Подхватив её под руку, закрываю за нами дверь. Караульные неподвижно стоят вдоль коридора. В этом доме слишком много охраны, но я начинаю привыкать. На кухне суетится кухарка и сонм её помощниц. Завидев нас, все склоняются в поклоне. При нас они нормально работать не смогут, и я с сожалением прошу принести нам молоко и что-нибудь сладкое в гостиную. — Никак не могу привыкнуть есть как хозяйка, — шепчет Фрида. — Я тоже, — бормочу в ответ, надеясь, что стражники меня не слышат. В богато обставленной гостиной снова вспоминаю о необходимости вернуться во дворец. Мне страшно, при мысли об Императоре сердце вырывается из груди. Стискиваю запястье Фриды, не давая ей сесть, прошу: — Поселись со мной во дворце, мне так одиноко там. Она странно смотрит на меня, колеблется. — Пожалуйста, — я жалобно ей улыбаюсь. — Хорошо, — кивает она. И я с воодушевлением объясняю, что вдвоём будет веселее и интереснее изучать правила поведения, привыкать к такой жизни, но Фрида, хотя вроде и слушает, но обмякает, взгляд её рассеивается. Она витает в облаках. Я не очень понимаю, что её так воодушевило, но потом догадываюсь: героини сказок часто попадают во дворец, и Фрида, наверное, чувствует себя в сказке. А мне почему-то грустно.
***
После двух часов тренировки на мечах я смыл с себя пот и оделся в свежую красную с чёрным одежду. Теперь чувствую себя спокойно: злость на себя, страсть — всё угасло под давлением физической усталости. Я готов к встрече с Мун. И стыд за мимолётную мысль, что лучше бы Сигвальда не стало, тоже отступил. Поправив алый пояс, отправляюсь в город. Вокруг меня полно стражи, точно на первых порах образования Империи. Надеюсь, это временно. Стараясь думать о делах, спускаюсь с дворцовой скалы, иду к дому, окружённому тремя кордонами. Двери уже вынуты, стены вокруг проёмов выдолблены так, чтобы прошла кровать: я не хочу рисковать и лишний раз шевелить ногу Сигвальда. Специальную платформу уже ввозят в дом. Плотники расстарались, создавая тележку с мягким ходом, её закатят под кровать, зафиксируют ту на скобы. Внимательно оглядываю и платформу, и выемки в стене, но ловлю себя на том, что ищу взглядом Мун. От золотого узора на моей спине осталась лишь тонкая веточка, я очень близко к спасению и было бы величайшей глупостью вмешиваться в чувства между Мун и Сигвальдом, рисковать жизнью. Я не самоубийца, поэтому, когда краем глаза замечаю изящную фигуру с золотыми волосами, отворачиваюсь и с притворным любопытством вновь оглядываю платформу. Заговариваю с плотниками, повторно уточняю все важные моменты перевозки Сигвальда. Мун возвращается к нему. Вместе с сестрой они сопровождают поднятую на платформу кровать. Мун поправляет одеяло, касается плеча Сигвальда, улыбается ему. Чувствую себя лишним, для меня это совершенно не свойственно. И даже Фероуза нет, чтобы отвлечь разговором. Подумав немного, беру под руку сестру Мун Фриду. Та ощутимо вздрагивает и смотрит на меня затравленным зверем. — Как жизнь в столице? — вежливо интересуюсь я. У Фриды дрожат губы, она выдавливает: — Спасибо, хорошо, ваше… величество. Так и хочется сказать, что я не кусаю девушек, если они об этом не просят, но предчувствую, что перепугаю эту трепетную лань ещё больше. Чуть наклоняюсь, вызывая у неё приступ бледности, негромко поясняю: — Я просто интересуюсь жизнью семьи своей невестки, тебе нечего опасаться. Фрида судорожно кивает. Вздыхаю: похоже, разговора не получится. Грустно это как-то, раньше я вызывал у молоденьких простолюдинок более тёплые чувства. В молчании мы поднимаемся в гору и минуем ворота. Двери во дворце достаточно широкие, чтобы в них пролезла кровать. На ступенях уже стоят приспособы для плавного поднятия постели, но я неожиданно разворачиваюсь: — Сигвальд, ты, наверное, устал сидеть взаперти. Может, желаешь провести немного времени в саду? Сигвальд расплывается в улыбке: — Это было бы чудесно, просто сил нет сидеть в четырёх стенах. Улыбаюсь в ответ и наконец отпускаю Фриду. Она выдыхает с облегчением. М-да… что же обо мне такое говорят, что я её настолько пугаю?
***
Всю неделю с Сигвальдом мы провели в разговорах о поэзии восточных земель и Викара, и теперь он меня не смущал. Отчасти потому, что травма лишила его возможности прижимать меня к постели, неожиданно целовать. Но сейчас, рядом с Императором, я снова ощущаю сногсшибательное смущение. Лишь усилием воли остаюсь сидеть на кровати Сигвальда. Над нами шелестят кроны больших деревьев. Слишком больших, чтобы вырасти здесь со времени постройки дворца, и я спрашиваю: — Почему деревья в саду такие большие? Император сидит напротив нас в плетёном кресле. Ажурная тень листвы и солнечные лучики бегают по нему, свет золотом вспыхивает в глазах, обращённых на Фриду, и в груди у меня как-то неприятно. «Это потому, что Император славится любовью к женщинам, — поясняю себе это мрачное чувство. — Как бы он Фриду не соблазнил». Она так смущена, так усиленно прячет взгляд, что закрадывается подозрение, не предложил ли он ей что-нибудь неприличное, пока они шли сюда? Обязательно надо расспросить сестру! Но прежде надо выдержать это странное общение с Императором. Тот взмахивает рукой: — Эти деревья пересадили из садов некоторых знатных господ старого Викара. Поспешно отвожу от него взгляд. Уголки губ Сигвальда опускаются, он потирает вышивку на покрывале: — Из садов тех, кто не принял власти отца. И я понимаю, что он вспоминает о предателе-деде. На нас тяжёлым пологом опускается молчание. Порывисто накрываю руку Сигвальда ладонью, ловлю его унылый взгляд, ободряюще улыбаюсь. И тут же наваливается смущение, я не знаю, куда себя деть под взглядом Императора. Отдёргиваю руку. Слуги наконец приносят фрукты, сладости, соки и травяные отвары, ставят на столик. Мне приходится пересесть с кровати на плетёное кресло. Император садиться рядом, напротив Сигвальда. Кресло Фриды ставят напротив моего. Жалобно поднимаю на неё взгляд: она глядит в серебряное чеканное блюдо. — Угощайтесь. — Император проводит рукой над столом. — Или вы желаете ещё что-нибудь? Этот голос — как же он не похож на мягкую речь Сигвальда, который даже боевые сцены поэм умудряется читать едва ли не нежно. — Всё в порядке. — Отрываю гроздь медового винограда. — Спасибо, — чуть ли не шепчет Фрида. Император жестом отсылает слуг и наливает себе из серебряного чайника отвар. Краем глаза замечаю движение чего-то белого, поворачиваю голову: в пятнадцати метрах от нас под деревьями крадётся белая кошка с тёмными полосами на хвосте. Морда у неё овальная, необычно сильно раздаётся в стороны. Кошка прижимает большие уши и смотрит вверх. Я невольно прослеживаю её взгляд, хотя и понимаю, что увижу лишь птичку. Но вместо птицы на дереве сидит мальчишка лет семи, в тёмной одежде. Он очень высоко, метра четыре над землёй. Наши взгляды встречаются, и его лицо испуганно вытягивается. Нога мальчишки соскальзывает с толстой ветви, он накренятся… Крик разрывает мою грудь, время замедляется, я вижу, как детские пальчики цепляются за ветки, срываются. Мальчик камнем падает вниз. И падает в руки Императора. Запоздало кричит. — Ну тихо-тихо! — приказывает Император. — Всё хорошо. Он поворачивается ко мне. Его плетёное кресло лежит на боку. Фрида растерянно хлопает ресницами, и только Сигвальд не кажется слишком удивлённым скоростью реакции отца. Всхлипнув, мальчишка разражается рыданиями, подвывает. И Император, этот почти всемогущий воин, теряется. — Тихо-тихо, — менее уверенно просит он. — Меня батя убьёт, — воет мальчишка. — Не убьёт. — Император хочет отпустить его на землю, но тут на дорожку выбегает усатый стражник и, опустившись на колено, тараторит: — Простите его, ваше величество. Жена моя умерла, не с кем было оставить, я его в караульной запер, а он… Простите, больше не повторится. Мальчишка взвывает громче. — Ничего страшного, — грустно улыбается Император. — Я не возражаю, если он будет иногда гулять в саду или наведываться к кухаркам. Только пусть на деревья не залезает. — Не будет, — клянётся стражник. Император ставит мальчика на землю и легонько подталкивает. Тот, шмыгая носом, осторожно идёт к отцу. — И не надо его наказывать. — Император оправляет рукав. — Он и так достаточно испугался. Стражник кивает, и мальчишка бросается к нему, повисает на шее. Император провожает семью задумчивым взглядом. Всё же он добрый. И ценит жизнь. Зря говорят, что он кровожадное чудовище. Сколько же гадостей о нём говорят, а на самом деле он… милый. Непонятный, полный силы, порой опасный, но есть в нём что-то до крайности располагающее. И смущающее тоже… Император проходит пятнадцать метров, отделяющих его от нашего стола, поднимает кресло и садится. Фрида смотрит на него круглыми от ужаса глазами. Император едва заметно ей улыбается. А я снова смотрю на дерево. Как Император оказался там столь быстро? Это невозможно… Изумлённо его оглядываю, но Император наливает себе и принцу травяной отвар, будто нарочно избегая на меня смотреть. И странной кошки нет, будто её и не было.
Желание Императора пообщаться разбивается о сковывающую нас неловкость. Попив травяного отвара, он ссылается на дела и уходит. Мы с Фридой против воли выдыхаем. Если Сигвальд и замечает наше состояние, то никак этого не обозначает. Он снова заговаривает о поэзии, о любовной лирике. «О любви он лучше декламирует», — невольно думаю я, ведь голос и внешность Сигвальда созданы, чтобы говорить о любви. С полуулыбкой слушаю переливы сладких слов. В саду щебечут птицы. Так спокойно, что на какое-то время забываю о заговорах, о страхе Фриды перед Императором и даже о том, что он оказался под деревом невозможно быстро, хотя, наверное, он просто увидел мальчика раньше и пошёл к дереву, просто я этого не заметила.