Шрифт:
Анна Замосковная
Принцесса для императора
ПРОЛОГ. Император проклят
Через плечо смотрю на отражение своей могучей, с тонкими нитями старых шрамов, спины. Точнее, на золотой цветок, выпустивший бутон у лопатки напротив сердца и отростки с бутонами к почкам. Волшебная татуировка никак не беспокоит, кроме одного: ужасно бесит, что кто-то без моего ведома оставил на мне волшебную метку. Точно племенную скотину заклеймили! Золото чужеродного узора блекло переливается в сиянии свечей. — Итак, я дал вам достаточно времени, чтобы определить источник этого. — Бархатная вкрадчивость моего голоса не обманывает трёх придворных магов: они испуганно застывают. Теперь не по себе уже мне. — Я слушаю. — Оборачиваюсь к ним и натягиваю алый шёлк халата на плечи, высвобождаю из-под воротника чёрные кудри. — Говорите. — Ну… — Старший маг Фероуз нервно накручивает кончик длинной бороды на палец. — У нас для тебя плохая новость. — Это проклятье павшего королевского дома, — кивает средний. Вздёргиваю бровь. Предпочитаю называть королевский дом завоёванным, уничтоженным, но не павшим — по этому слову кажется, что дом исчез сам собой, а не после моих долгих упорных трудов. Впрочем, сейчас это не суть важно. — И оно убьёт тебя. — Фероуз отчаянно дёргает бороду. — Как только цветы расцветут. Ситуация не обнадёживает. Опускаюсь в кресло с высокой прямой спинкой: — Когда они расцветут и как это можно остановить? — Это любовные чары. — Час от часу не легче, — отмахиваюсь я. — Говорите живее. Маги переглядываются. — Они завязаны на женщин павшего рода. Похоже, их принцесса выжила, и приближение её совершеннолетия активизировало проклятие, очевидно, наложенное на вас её матерью… или тётей. Я помахиваю рукой, призывая говорить быстрее: всё внутри переворачивается при мысли о скорой смерти. Фероуз тараторит: — Если кто-то твоего рода и принцесса взаимно полюбят друг друга, проклятие спадёт. Повисает пауза. — У меня есть сын, — с некоторым облегчением подпираю щёку кулаком. — Он как раз в том возрасте, чтобы влюбляться. Осталось найти пропавшую принцессу. Как это сделать? Младший из магов робко приподнимает руку: — Её должны признать королевские регалии. В сокровищнице остался венец, камень в нём засияет, если его коснётся кто-нибудь королевского рода. — И что, предлагаете надевать его всем девушкам подходящего возраста? — досадливо уточняю я. Переглянувшись, маги кивают. Закатываю глаза: чудесно, лучше не придумаешь.
ГЛАВА 1. Девушка в беде Она надо мной издевается. Нет, мне снится кошмар… Может, я ослышалась? Я стою, и потоки воды стекают с половой тряпки в ведро. Октазия расстёгивает витую фибулу в имперском стиле и вешает плащ. С остроносых сапожек на чистый пол стекает грязь. Октазия этого не замечает, конечно же — ведь убирать не ей. Я моргаю и наконец выдавливаю: — Что? — Я записала тебя прислуживать на ближайшем императорском балу. «Не может быть!» — хочется воскликнуть, но по серо-ледяным глазам Октазии понимаю, что она не лукавит. Иного и не следовало ожидать (иногда кажется, она меня ненавидит и наслаждается моими несчастьями), и всё же робко произношу: — Но вы обещали отпустить меня на выходные… — Неужели ты думаешь, что ради свадьбы какой-то простолюдинки я упущу выгоду? — Но это свадьба моей сестры, — я стискиваю тряпку так сильно, что пальцам больно, это заставляет немного её отпустить. — Ну и что? — Октазия разворачивается к узкой полоске зеркала и оправляет почти развившиеся из-за недавнего дождя светлые кудри. — За эту работу очень хорошо платят… Разве не в твоих интересах быстрее расплатиться? Она хитро смотрит на меня. Она права: чем больше я зарабатываю, тем быстрее выплачиваю долг и проценты, чем быстрее выплачиваю — тем меньше долг прирастает за счёт «расходов на содержание». И дом Октазии не то место, где хочется задерживаться, но… — Это
Наконец-то отдраив пол и не особо надеясь, что его чистота продержится дольше пары часов, я сворачиваю под лестницу, в коридор для слуг. Темнота и смесь всевозможных (от дрожжевого теста и жареного лука до плесени и ваксы) запахов окутывают меня. Из глубины доносятся звон посуды, приглушённые голоса и даже немного конского ржания. Октазия не выделяет масла для освещения этих коридоров, так что идти приходится на ощупь. Дверь впереди открывается, и коридор заливает жёлтым светом. Увидев меня, Вездерук ухмыляется, блеклые глаза масляно блестят. Свою кличку он получил за уникальную способность, прижав девушку в углу даже на короткий срок, облапать её везде. И хорошо, если только руками. За время моего пребывания здесь он обесчестил двух девушек, и сейчас, когда мы оказываемся один на один в тёмном коридоре, внутри у меня всё завязывается в тугой узел. — Наша прелестная Мун, — крысиное лицо Вездерука перекашивает улыбка. — Надеюсь, ты осветишь сгустившийся мрак. Он закрывает дверь, после света темнота кажется кромешной. Я ослеплена, оглушена стуком сердца в висках, но когда руки касаются груди, я вскидываю ведро и с криком бью перед собой. Меня заливает водой, Вездерук визжит. Продолжая лупить ведром, чувствую, как он отступает. Швырнув в него ведром, я мчусь назад, шаря руками по стенам в поисках ближайшего выхода. — Тварь! — Вездерук топает за спиной. — Стой! Отщёлкнув пружину, я распахиваю дверь и вылетаю в свет. Попадаю в чьи-то сильные властные руки, лицо — в жёсткие волосы, они пахнут корицей. Оттолкнувшись, оглядываюсь: Вездерук стоит на пороге багровый от ярости, из разбитой брови и носа стекает кровь, одежда мокрая. Глаза горят жаждой убийства. Но когда он поднимает взгляд на того, кто сжимает моё плечо, он бледнеет, раболепно кланяется: — Простите, господин, позвольте забрать эту непослушную рабыню. Я немею от ужаса, но нахожу силы пролепетать: — Пожалуйста, не надо, он… Вездерук злобно пялится на меня. Он меня убьёт. Я покрываюсь холодным потом. — Думаю, не стоит, — повелительно отвечает мужчина за моей спиной. — Молодой человек, вы можете идти. Наконец я разворачиваюсь: тёмно-фиолетовые одежды, вышитые алыми звёздами, седая курчавая борода, выжженная солнцем кожа, шрам поперёк носа и серебряный обруч в виде змеи на голове. Старший императорский маг Фероуз. Охнув, я склоняюсь в глубоком поклоне. В голове — ни одной толковой мысли. Правда, прилив крови заставляет думать быстрее, и я соображаю, что он, возможно, явился по поводу бала: третий по счёту бал собирал девушек, рождённых с пятого по восьмой месяц последнего года царствования прежней династии, двойняшки Октазии появились на свет именно в этот период. Сзади тихо щёлкает потайная дверь. Оставшись наедине со старшим магом, я наконец чувствую, что мокрые юбка и лиф противно липнут к коже, от них холодно. Прикосновение пальцев к подбородку заставляет меня вздрогнуть. — Не бойся, дитя, — вкрадчиво говорит маг Фероуз. — У меня достаточно женщин, чтобы не бросаться на юных хорошеньких девушек. — Очень за вас рада, — брякаю прежде, чем понимаю, кому это говорю. Краснею. Но Фероуз смеётся, в его тёмных глазах плещутся искорки веселья. Он удивительно добродушен для слуги узурпатора. Я стискиваю зубы, чтобы не произнести это вслух. И хотя Фероуз сказал, что мной не заинтересован, он смотрит очень-очень внимательно. Его сухой палец касается моей брови и очерчивает. От этого бросает в дрожь. Палец скользит по нижнему веку, задевая ресницы. Я отскакиваю, и маг с усмешкой (всё ещё тёплой, никакого сравнения с ухмылками Вездерука) убирает руки за спину. — Прости, что напугал, у тебя очень красивый цвет глаз. И необычный для этого города. Он прав: в столице много серо- и голубоглазых коренных жителей королевства, не меньше темноглазых завоевателей и их отпрысков. — У меня в роду были загоряне, — поясняю свой вызывающе-жёлтый цвет глаз. Или золотой. Или цвет подсолнухового мёда. Бесовский цвет. Как только мои глаза не называли. Мне больше нравилось «золотой», но в доме Октазии на комплименты рассчитывать не приходится. — Когда ты родилась? — Весной второго года. В его взгляде мелькает разочарование. — Ну что ж, — Фероуз окидывает меня пристальным взглядом, особенно задерживаясь на тонком ошейнике и на груди. — Тяжело, наверное, здесь живётся такой хорошенькой девушке. — Вы весьма прозорливы, господин. Он продолжает смотреть на грудь. Интересно, маги видят сквозь одежду? Опускаю взгляд и заливаюсь румянцем: мокрый лиф плотно облепил груди и торчащие от холода соски. Спешно прикрываюсь руками. — Господин, — голос дрожит от негодования. — Прошу обратить внимание на мой ошейник: я в долговом рабстве. А это значит, я подданная со временно ограниченными правами, а не собственность. Не надо на меня так смотреть. Это… это… — Возмутительно? — Фероуз насмешливо смотрит мне в глаза. — Пожалуй, ты права, маленькая почти рабыня. Я вспыхиваю сильнее. — У меня внучка твоего возраста. — Он одёргивает звёздный плащ и усаживается в кресло. — И это повод пялиться на мою грудь? — О нет, ни в коем случае. Я должна пылать от гнева, но он гаснет в исходящем от Фероуза добродушии. На церемониях он казался грозным, беспощадным, а сейчас трудно поверить, что когда-то он мановением руки убивал целые отряды или выносил ворота среднего размера крепости. И одежда ему слегка великовата, что добавляет несерьёзности. — В вашем возрасте пора вести себя пристойно, — надуваюсь я. Октазия влетает разъярённой кошкой: — Как ты смеешь грубить самому старшему магу? — С круглыми от ужаса глазами она бросается ко мне. И останавливается: Фероуз хохочет, постукивая смуглой ладонью по подлокотнику. — Господин? — тревожно обращается к нему Октазия. Он отмахивается, ресницы влажные от слёз. Что такого смешного я сказала? Окзатизя переводит испуганный взгляд с него на меня и обратно. В комнату изумлённо заглядывают её двойняшки, в которых трудно признать сестёр: худощавая голубоглазая блондинка и кругленькая брюнетка. Утирая слёзы, Фероуз замечает их и машет: — Заходите-заходите, девушки. Я пришёл на вас поглядеть. Как же вы непохожи. Они, оглядываясь на мать, осторожно заходят и кланяются. Фероуз осматривает их так же пристально, как только что меня. Октазия впивается в моё запястье и тянет к выходу, то тревожно косясь на дочек, то яростно — на меня. Теперь ещё и она жаждет моей крови. Язык мой — враг мой. И руки, и ноги, и грудь. — Пусть эта очаровательная служанка подождёт меня за дверью, — вдруг говорит Фероуз. Прежде, чем я успеваю посмотреть на него, Октазия выталкивает меня в коридор и, злобно глянув, закрывает двери. Они массивные и хорошо подогнаны, так что я слышу лишь глухое бормотание и время от времени — женский, немного натянутый смех. Мне жутко неуютно из-за неопределённости: Фероуз хочет меня наказать? Положил на меня глаз? В мокрой одежде холодно. И я неожиданно сильно устала. Я осторожно прислоняюсь к стене и жду, оглядывая светлый коридор с дверями в комнаты для гостей. Одна из них отворяется, выглядывает Вездерук. Нос у него красный, разбита не только бровь, но и губа, так что ухмылка получается болезненной. — Мун, иди сюда, для тебя есть работа. — Светлые глаза алчно блестят. Делаю несколько шагов вперёд: — Господин старший императорский маг велел его ждать. Вездерук будто лимон проглотил. С минуту думал. — Не надейся, что отказ сойдёт тебе с рук, — буркает он и тихо закрывает за собой дверь. Я прячу лицо в ладони: одной по дому теперь ходить нельзя… и что я буду делать оставшиеся мне, в лучшем случае, три года? Где взять деньги на возвращение долга? В отчаянии я стискиваю кожаный ошейник. Он кажется тяжёлым и неудобным даже больше, чем в день, когда его впервые на мне замкнули. Только теперь до меня доходит, как я сглупила: надо было сразу бросить ведро Вездеруку под ноги и бежать, или облить его водой и бежать, но не бить его. Ох, что же я натворила! Я метнулась из стороны в сторону: я не дома, здесь нет семьи, которая могла бы за меня заступиться, мои друзья — такие же бесправные и беззащитные девушки и женщины. Бежать? О, как бы мне хотелось сбежать, но… Дверь открывается, и я спешно убираю руки от лица, прикрываю мокрую грудь. Сестрички гордо выплывают, улыбаются и не замечают меня, жмущуюся в углу. Я сглатываю, надеюсь, что обо мне забыли. Но из гостиной раздаётся строгий голос Октазии: — Мун, сюда. Точно послушная собачонка, я устремляюсь на зов. Сестрички оглядываются на меня с некоторым любопытством, но почти сразу их захватывает то, что говорилось за закрытыми дверями, и они расплываются в улыбках и исчезают за поворотом. Я нерешительно топчусь на входе. — Мун, — в голосе Октазии звенит сталь. Я делаю ещё несколько шагов. — Дверь, — почти шипит она. Послушно закрываю створки за собой. Сердце снова колотится в висках. Глаза Октазии метают громы и молнии. Фероуз хмурится: — Октазия, свет очей моих, я был свидетелем совершенно безобразной сцены. Я низко опускаю голову. — Простите, господин, — Октазия кланяется. — Это больше не повторится. — Ты даже не спросишь, что именно? — насмешливо уточняет Фероуз. Она вспыхивает. Честное слово, никогда не видела её такой… смущённой. Он вновь смеётся, хотя не слишком весело. — Может быть, Мун изволит об этом рассказать, — елейно предполагает Октазия. Смотрю на Фероуза, он одобрительно кивает. В сердце загорается надежда: это мой шанс избавиться от Вездерука или хотя бы немного его усмирить! — Везде… — я запинаюсь, вспоминая, что надо звать его по имени. — Ильфусс меня домогался, мне пришлось защищаться. Господин Фероуз меня спас. Он щёлкает пальцами: — Вот именно. Октазия, мне крайне неприятно знать, что подданные империи в твоём доме не в безопасности. — Но она всего лишь… — Октазия закусывает губу (Фероуз смотрит на неё ледяным взглядом) и склоняется в глубоком поклоне. — Я прослежу, чтобы этого ужасного человека изгнали из моего благородного дома. Благодарю вас за то, что открыли мне глаза на творящиеся здесь беспорядки. Я сглатываю: ей жаловались на Вездерука, но она никогда его не наказывала. Её обещание — правда или вежливая ложь? — Спокойной тебе работы, — едва улыбается мне Фероуз и взмахом руки отправляет прочь. Он вновь смотрит на Октазию, её щёки пылают. Бесшумно выскальзываю из гостиной и затворяю двери. Хочется верить, что она сдержит обещание, но пока Вездерук здесь, и следует вести себя осторожно.
Третий час я помогаю на кухне. Пот струится между лопаток, лицо наверняка такое же багровое, как у кухарок. Сегодня первый день, когда я выполняю чёрную работу с радостью: здесь слишком много людей, чтобы Вездерук попробовал до меня добраться. Даже переодеваться не пришлось идти: мне одолжили сорочку, и одежда быстро просохла у очага. Пока вырезаю косточки из вишен (с пальцев будто капает кровь), мысли крутятся вокруг сегодняшних событий. Я никого не обнадёжила по поводу Вездерука, но то и дело обмирала, представляя, какой замечательной может стать жизнь без него. Обдумываю возможную подмену на бал: спрашивала у кухарок и служанок, но, к сожалению, Октазия почти всех слуг одолжила на подготовку к балу, и у остальных было слишком много работы, чтобы разрываться между императорским дворцом и домом. Но я ещё надеюсь, что уговорю кого-нибудь из городских знакомых меня подменить. Рядом шумно шкварчит лук. Дверь распахивается, у дворовой девчонки огромные от изумления глаза: — Вездерука выгоняют! Миг молчания, только кастрюли и сковородки шумят, и кухня взрывается недоуменными возгласами. Всё равно не верится. Вместе с девушками и молодыми женщинами я выкатываюсь в коридор, мчусь к заднему выходу, откуда слышится улюлюканье. Мы высыпаем на потёртое крыльцо. Октазия стоит у фонтана, придерживая рукой чёрную накидку, губы плотно сжаты. Вездерук стоит перед ней на одном колене, из носа снова подтекает кровь. Не знай я, кто ему физиономию изукрасил, подумала бы, что кто-нибудь из слуг Октазии его так. — За что это его? — шепчет кто-то за спиной. Все смотрят с любопытством. Меня радует, что сочувствующих ему не видно: значит, не зря он своё получил. — Ты опозорил меня перед высоким гостем, — выдыхает Октазия. — Ты… Чтобы я тебя больше здесь не видела, ты больше не принадлежишь этому дому. Вон. Вездерук поднимается. — Тебе это с рук не сойдёт! — бросает он в толпу, но смотрит на меня, только на меня. — Вон! — Октазия указывает на ворота. От злобного взгляда Вездерука замирает сердце, с трудом сглатываю. Он поднимает с земли серый узел с вещами и, перекинув его через плечо, неровной походкой топает к воротам. Перед тем, как закрыть дверь, Вездерук вновь смотрит на меня, и в его глазах я читаю обещание мести. Створка ворот захлопывается. По толпе прокатывается восторженный выдох. Октазия оглядывает нас с негодованием, но даже это не портит радость избавления от Вездерука. Возвращаясь на кухню, девушки и женщины перешёптываются. — Что же случилось? — За что его так? — Может, он к ней попробовал приставать? — Или к дочкам её? — Украл что-нибудь? Вопросы терзают меня, как жужжание пчёл, вопросы касательно меня: будет ли Вездерук сторожить меня у ворот? Или на рынке? Он собирается уехать или останется в столице? Как долго продлится его гнев? Особенно радуются молодые девушки, две даже обнялись на радостях. Повариха, выслушав известия, достала из погреба немного браги.
***
В закрытом экипаже душно. Краем глаза замечаю, как морщины на руках разглаживаются — личина Фероуза спадает с меня, остаётся лишь тёмно-фиолетовые с красными звёздами одежды старшего мага, теперь они не висят на мне, а плотно облегают тело. Провожу ладонью по лицу: вместо длинной бороды — двухдневная щетина. Всегда поражает, что такие сильные изменения происходят безболезненно. Может быть, больно превращаться в девушку, но смелости проверить никогда не хватало. К тому же было бы печально, если бы всякое общение с подданными под чужим обличием сопровождалось неприятными ощущениями. Итак, я сижу в экипаже и жду. Октазия раболепна до приторности, но такие люди не вызывают доверия, и просто любопытно, исполнит ли она обещание выгнать своего слугу с позором. Особенно интересно это в свете её высказывания: «Но это бастард моего брата, неужели я должна выгнать родную кровь из-за какой-то никчёмной рабыни?» Какая-то никчёмная рабыня… Улыбаюсь, вспоминая желтоглазую: даже после бесконечного потока девиц, обрушившегося на дворец в последнее время, она сумела произвести впечатление. Загорские женщины славились красотой, и почтизагорянка унаследовала от них не только цвет глаз, но и прекрасную стать, тонкие черты лица, соломенный оттенок волос. Одного взгляда на неё хватило, чтобы пожалеть об этом скрытном народе, уничтоженном чёрным мором: его дочери украсили бы моё ложе. И эта девчонка, Мун — Луна — тоже могла бы. Закрываю глаза, чтобы лучше представить её высокую грудь, облепленную мокрой тканью, широкие бёдра, узкие лодыжки и запястья, на которых прекрасно смотрелись бы золотые звенящие браслеты. Интересно, девушка танцует? Мне вдруг хочется увидеть, как она кружится в горячем танце моей родины, вскидывает бёдрами, изгибается, объятая струями тончайшей ткани. Короткий удар в крышу прерывает поток сладких мечтаний. Я оттягиваю штору и смотрю на главные ворота: ничего не происходит. Но тут в боковую дверь выскакивает наглец с мешком вещей. Судя по перекошенному гневом разбитому лицу, Октазия исполнила обещанное. Отлично, хотя она мне по-прежнему не нравится. Ударяю в стену, и экипаж трогается. Между шторок я ловлю взглядом высокие каменные стены. Надеюсь, золотоглазая Луна мне благодарна: обычно это чувство делает женщин сговорчивее.
ГЛАВА 2. Одна беда сменяется другой Сейчас тот редкий случай, когда усталость тела не спасает от мыслей: они безумно вертятся, мешая уснуть. В нашей комнатке на троих лишь я: одна соседка заболела, и Октазия отправила её домой, другая — Ида — на свидании в городе. Лунный свет сочится сквозь шторы. В таком свете уснуть ещё труднее. Меня снедает раздражение на себя: здесь себе замены не нашла, и, испугавшись Вездерука, не посмела сходить в другие дома, а теперь занимаюсь самоедством. Родной дом тает в мечтах, точно призрак. Сердце разрывает от ощущения, что я больше никогда там не побываю, не увижу сестру и родителей. Закрываю глаза, но вместо их светлых образов перед мысленным взором предстаёт Верхний город: богатые районы на скале, увенчанной императорским дворцом. Белые стены дворца-крепости сверкают, как снег, и от этого кажется, что всё там холодное и жуткое. К тому же там проживает наш завоеватель, Император, не снисходящий до того, чтобы назвать народу своё имя. Любвеобильный Император: о его демонической соблазнительности и выносливости в постели ходят легенды. Например, в одну ночь он на спор лишил невинности сразу сорок служанок. Говорили, он обладает способностью возникать из воздуха, и та, которую он так подловит без свидетелей, непременно должна ему отдаться. И ещё много чего. Не то что я переживаю за себя: нас будет слишком много, и наверняка Император предпочтёт кого поблагороднее, но немного страшно идти в логово известного зверя. Тёмный силуэт возникает в окне, тихо скрипит отворяемая рама. Ида что-то рано. Неужели поссорилась с дружком? Меньше всего на свете хочется сейчас обсуждать мужчин. Поворачиваюсь на бок и закрываю глаза, притворяясь спящей. Ветер врывается в комнату, по коже пробегает холодок. В животе тянет от дурного предчувствия. Приоткрываю глаза: влезающий человек слишком велик для Иды, это мужчина. На голове мешок с прорезями для глаз. Меня прошибает холодный пот: это Вездерук. В лунном свете ярко вспыхивает лезвие. Ужас сковывает горло. «Давай!» — внутренний крик раскалывает оцепенение. От ужаса по утомлённым мышцам пробегает огонь, освобождая горло. — Ааа! — с оглушительным воплем швыряю подушку в лезвие, взвиваюсь с постели, захватывая тюфяк. Шелуха из набивки сыплется на пол. Лезвие мчится на меня. — Ааа! Закрываюсь тюфяком, пятясь к двери. — Ааа! — вжимаюсь в створку, обеими руками держа тюфяк, содрогающийся от ударов ножа. — Ааа! Помогите! Вор! Вор! На миг мужчина застывает. Сквозь огромный тюфяк, даже не видя, я ощущаю его, чувствую, как он подаётся вправо, и смещаю «щит». В дверь стучат кулаком: — Открой! Открой! Удары сыплются на тюфяк с удвоенной скоростью, соломенная труха сыплется, и он теряет плотность. Трещит ткань. Ещё пара ударов — и мне конец. Вереща, я со всей силы давлю на тюфяк, запрокидывая на врага. Лезвие выскальзывает из выпотрошенной ткани у моего виска. Отталкиваюсь и запрокидываюсь назад, врезаюсь спиной в дверь. — Ааа! — судорожно ищу вскинутой рукой задвижку, мышцы горят, кожа горит. Мужчина выскакивает из-под тюфяка, нависает надо мной — и застывает. Лезвие сверкает в свете луны, озаряя комнату. Сердце выпрыгивает из груди. — Ты… — сипло рычит мужчина. — Хватит! Дёргаю задвижку
и валюсь под чьи-то ноги. Враг кидается на меня, но кто-то рывком дёргает меня в коридор, и нож вонзается между лодыжек. Нападающий швыряет в нас истерзанный тюфяк, следом — тюфяк с койки Иды и ныряет в окно.Неотрывно смотрю на пламя свечи, зубы стучат о глиняную чашку. Мятно-малиновый запах отвара ничуть не успокаивает, руки и ноги до сих пор холодные, овечье одеяло давит на плечи. Рядом тихо вздыхают старые служанки, в комнату которых меня подселили на эту ночь. Даже здесь слышно, как Октазия кричит на Иду. Именно из-за Иды ставни не были закрыты. Сторожу тоже перепадёт. Всем, наверное. Единственное, чего нельзя сделать — рассказать о происшествии страже. Я в который раз говорю себе, что это умолчание объясняется нежеланием Октазии пятнать свою репутацию (она уже сказала, что меня пытался убить один из моих любовников, узнав, что я спуталась с кем-то ещё), а не тем, что она защищала нападавшего. Теперь, чуть успокоившись, я не уверена, что нападал Вездерук. Надеюсь, это был не он, а какой-нибудь сумасшедший, грабитель или попутавший дом убийца, не зря же нападавший сказал «Хватит», хотя я ничего не делала. Но если ко мне влез Вездерук — он совсем рехнулся, и это страшно. — Кто тебя может так ненавидеть, деточка? — шелестит старая женщина на соседней койке. — Н-не знаю, — сипло отзываюсь я. Какой смысл посвящать её в ссору с Вездеруком? Она не сможет меня защитить, только пострадает за сплетничество, если распустит об этом язык, и Октазия её услышит. Тогда мне тоже влетит. — Но это точно не мой любовник, — поясняю я, и внутри разгорается гнев на то, как громко Октазия высказала своё обвинение. — У меня нет любовников. — С такой-то внешностью? — хмыкает старушка с другой койки. — Ох, девка, ты поспешай, наш бабий век короток. Сейчас тебе стоит только поманить, и любой твоим будет, пользуйся, глядишь, и выкупишься быстрее. А то потом захочется, да поздно. — Глупости, — бормочу я в чашку. Но старушка посмеивается: — Эх, мне бы твои годы. Внутри бушует раздражение: они сговорились, да? Почему едва я здесь появилась, мне постоянно советуют кого-нибудь соблазнить, чтобы заработать на этом? К щекам приливает румянец, глаза жжёт, и наконец появляются слёзы. Пережитый ужас наваливается на меня с неистовой силой. Рука дрожит, я едва успеваю поставить чашку на пол, когда меня начинает трясти от подступающих рыданий. Закусив губу, я утыкаюсь в подушку и давлю в себе крик и слёзы. Я должна быть сильной, я должна пережить это всё и вернуться домой, к своей нормальной жизни. Всё, что происходит здесь — временно, это просто дурной сон. Как всегда, эти увещевания немного успокаивают, рыдания замирают, но остаются в груди тяжестью, словно боги положили на моё сердце камень. — И чего разревелась, дурёха, — бормочет старуха, предлагавшая мне пользоваться моментом. — Сама ты дурёха: девочка ещё не созрела, — отзывается другая и гладит меня по спине. — По виду этого не скажешь: в самом соку девка. — Не обижайся на неё, она не со зла, — она продолжает вяло меня поглаживать. — Но тебе надо подумать о том, чтобы быстрее расплатиться. Скоро вернётся молодой господин, и коли положит на тебя глаз — не отвертишься. С чего бы вдруг сыну Октазии — Марсесу — меня желать? Можно подумать, у нас мало смазливых девушек, и многие из них, как и я, долговые рабыни. Хочется верить, что меня он не тронет, ведь даже ради скорейшего освобождения торговать собой я не стану.
Нападение психа с ножом для Октазии, конечно же, не повод освободить меня от работы или хотя бы уменьшить число обязанностей. Наоборот, она нагрузила меня больше обычного, будто я виновата в том, что ей пришлось ночью вставать. С тяжёлой головой и странно одеревенелыми мышцами я подметаю, мою, стираю, снова мою пол у двери после гостей, готовящих хозяек к балу (последние примерки, ювелир, учителя манер и танцев, цветочница, каретник). Бесконечная череда дел, перемежаемая короткими трапезами. И как выкроить время, чтобы переговорить со знакомыми из города? Как набраться смелости выйти за ворота? Я и на задний-то двор выхожу с замиранием сердца. Над столицей сгущаются сумерки. Обычно я успеваю закончить дела раньше, чем зажигают дополнительные светильники, но сегодня комнату для гостей додраиваю, когда работают только личные слуги Октазии и близняшек, дежурный по дому и сторожа. Одной в комнате неуютно, я поминутно оглядываюсь то на окна, хотя ставни заперты, то на задвижку двери. — Дух дома, помоги, — без особой надежды шепчу я: духи похожи на хозяев домов, а значит, помощи не видать, как своих ушей. И снова думаю, как избавиться от обязанности прислуживать во дворце. Конечно, там я буду ограждена от Вездерука (если он вдруг туда не наймётся), но дома я была бы в ещё большей безопасности. Я просто обязана с кем-нибудь договориться на обмен. Даже если ради этого придётся отдать гроши, что я накопила Фриде на подарок. Но как выйти из дома и избежать неприятностей? Сейчас поздний вечер, и хотя я собираюсь пройтись по благополучным районам, нельзя отрицать, что одинокой девушке нечего делать на улице города после заката. Вот если бы я была старушкой… Внезапная идея пронзает меня так сильно, что я перестаю выгребать пыль из-под кровати: я ведь могу переодеться. Взять вещи у какой-нибудь старой служанки, спрятать волосы, наклониться пониже — кому нужна бабка? Задумка настолько меня воодушевляет, что я в считанные минуты заканчиваю уборку и мчусь в комнату, куда меня определили после нападения. Вездерук не помешает мне выйти в город!
ГЛАВА 3. Встречи в городе «Что, вся столица решила обслуживать бал?» — после седьмого отказа меня потихоньку охватывает ужас, я ухожу всё дальше от дома в надежде, что следующая моя знакомая здорова, свободна на этот день и ещё не подписалась на работу во дворце. На небе разгорается луна, споря со светом всё более редких фонарей. Дома в респектабельном районе построены из привозного светлого камня, но на улицах, на которые я ступаю теперь, стены домов всё темнее, пятачки садов всё меньше. Патрульные тоже встречаются реже. Я оглядываюсь по сторонам: старик тянет тележку, две служанки идут, тесно прижавшись друг к другу, тихо бряцают оружием три стражника. Опомнившись, я слегка пригибаю спину и продолжаю изображать старушку. Всё спокойно, но не могу отделаться от ощущения, что на меня смотрят. «Это просто страх, — уверяю я себя. — Не выдумывай». На углу впереди масляно блестят листья апельсинового дерева в саду купеческого двухэтажного дома. «Только бы Лива согласилась», — я прибавляю шаг и сворачиваю в переулок. Мне не раз доводилось по поручению Октазии приходить сюда. Встав на выступ в стене возле калитки, я поднимаюсь на цыпочки, просовываю руку в щель между створкой и балкой, но тяну не вниз, а вверх, нащупываю рычаг. Замок щёлкает, и я торопливо вхожу в сад. Тихо забрехала собака. Сердце бьётся всё сильнее: «Только бы Лива со мной поменялась». Лёгкая запущенность залитого лунным светом сада напоминает о доме, и я как никогда сильно мечтаю на выходные вернуться домой, посмотреть, как выглядит мой дом и мой сад, обнять маму с папой, Фриду, послушать о её будущем муже… — Кто? — окрикивает сторож. — Это Мун из дома Октазии. Я к Ливе. — Лива уже во дворец отправилась, она там прислуживает нынче. — О… — Внутри всё сжимается. — Простите за беспокойство. Под вялое тявканье собак и ворчание сторожа выхожу в переулок. И Лива тоже не подменит… Ночной воздух холодит кожу, ветер с пролива несёт запах морской воды. — Что же делать? — бормочу я. У меня есть ещё знакомые, но живут они дальше, на границе со старым городом, а там не самые спокойные места. И идти далеко, а меня, несмотря на переживания, одолевала накопившаяся усталость, и мышцы ныли. Калитка приоткрывается, и сторож высовывает бородатое лицо: — Ты чего тут? — Думаю, — понуро объясняю я. — Об чём? — Нужно найти, кто бы согласился подменить меня на императорском балу. Я готова приплатить сверх того, что дают они. — О как, — сторож чешет макушку. — А чего так? — У сестры свадьба будет. Хочу съездить, да вот хозяйка… — Погоди, щаз спрошу, — сторож прикрывает за собой дверь. Сердце бешено колотится в приступе надежды: вдруг, вдруг… Хочется сжимать кулаки, но я заставляю себя скрестить пальцы на удачу и, глядя на луну, мысленно умоляю её помочь мне. Время тянется мучительно долго. Надежда охватывает меня, греет изнутри, я уже представляю себя, идущую по дорожке к дому, и как Фрида бросается мне на шею… Калитка открывается. — Нет, никто не согласился, — вздыхает сторож. У меня внутри холодеет. А он добавляет виновато: — Прости, что обнадёжил. — Ничего, — голос дрожит, сердце разрывается. — Спасибо, что попытались. Не думая ни о чём, кроме тепла, согревшего меня при мысли о семье, я отправляюсь дальше.
Дома возле старого города все сплошь из жёлто-бурого местного камня, светильники горят через перекрёсток, а то и два. Я почти бегу: мне стоит обойти всех как можно быстрее, чтобы не пришлось будить, да и домой вернуться следует до рассвета. Шаги патрульных и мерное бряцание их оружия гаснут позади. Вновь думаю о доме — мечты озаряют мой путь, окрыляют. «Дом…» — мысленно повторяю я и вспоминаю домик из белёных булыжников, сладкий запах хмеля, гул пчёл. Я до слёз, до зубовного скрежета хочу быть там, я должна была отправиться утром, а теперь… Это же нечестно! Будто мало того, что я оторвана от семьи, хожу в ошейнике. Почему нельзя позволить мне немного радости? Почему бы не напомнить, ради кого я работаю? С чего Октазия взяла, будто, побывав дома, я стану хуже себя вести? Наоборот, я бы только воодушевилась, вспомнив свободную жизнь. По щеке скатывается слеза. Почти с удивлением я утираю её. Поднимаю лицо к луне: — Ну пожалуйста, пусть хоть кто-нибудь согласится… В тишине пустынной улицы отчётливо слышатся шаги. Ускоряются. Гремят. Поворачиваюсь: по густой тени покосившихся домов ко мне бежит мужчина. Развевающийся плащ размывает фигуру, от чего кажется, что ко мне мчится призрак. Только призраки не топочут оглушительно. Он выскакивает из тени домов, лунный свет падает на перекошенное гневом крысиное лицо Вездерука. — Помогите! — я срываюсь с места. — Помогите! Мои вопли заглушают его топот, я бегу вдоль старых домов с закрытыми ставнями и дверями, с запертыми двориками. Кричу, задыхаясь. И понимаю: нельзя останавливаться и стучать в чью-нибудь дверь, ведь пока мне отроют (если откроют), Вездерук успеет меня убить или оглушить и утащить прочь. Горло жжёт, воздуха не хватает. Грохот тяжёлых башмаков всё ближе. Я больше не кричу — молча сосредоточенно бегу. Только бы встретились патрульные. Или открытая дверь (поздние гости, запоздало возвращение домой, что угодно). Но облитые серебром луны улицы пусты, все окна тёмные, двери неподвижны — слишком близко запретный старый город, надо уходить от него подальше, к людям. После поворота моя тень несётся впереди меня. И её накрывает тень Вездерука. — Стой! Его голос подстёгивает. Зрение сужается до узкого, размытого тоннеля: кривоватая улица, а далеко впереди — желтоватые искры более успешных районов. Если добегу… Горло обжигает болью, меня дёргает назад. Задыхаясь, понимаю: Вездерук схватил плащ. Булавка лопается, я пытаюсь сохранить равновесие, но боком лечу на булыжники, перекатываюсь к сточной канаве. Приподнимаюсь на руках: Вездерук тоже навернулся, поднимается, бешено глядя на меня: — П-п-попалась! — выпустив плащ, он тянется ко мне. — Т-варь. Пячусь, пячусь… Приподнимаюсь. Он прыгает, придавливает ноги: — Ходила… тварь… дождался… думала, не узнаю?.. — Как ты меня нашёл? — пытаюсь отдышаться, тянуть время, надеюсь на помощь. — Кара-улил, — шипит Вездерук. — Знаю всех слуг. Х-ходил за тобой. Попалась. Он задыхается, как и я. — К-как? — я тянусь назад. — Как? Он мерзко скалится: — Умница, сама зашла туда, где никто не поможет. Отдышался. Но и я тоже. Сухой грохот разрывает воздух, мостовая вздрагивает. Снова грохот в стороне старого города. Вездерук бросает туда взгляд. Резко выбрасываю колено ему в подбородок, клацают зубы. Вой боли. Высвобождаю ноги, снова бью. Бежать, бежать…
***
На этот раз я в личине наёмника. Не самый безопасный «наряд», хоть ростом я теперь больше двух метров и скорее напоминаю шкаф, чем человека. В широком поясе припрятана серебряная бирка с моим гербом — знак особых полномочий и подчинённости самому мне. Рядом топает Фероуз в таком же пиратском виде, но он управляется со своим громадным телом не так изящно, как я: он больше маг, чем воин. В рюкзаке на его спине плещется жертвенное вино, две куропатки в клетке то и дело тревожно перекликаются «чирр-чирр», будто предчувствуют свою печальную судьбу. Тёмные дома старого города напоминают зубы в челюсти старика: крошащиеся, кривые. Дух города ослабел, пора бы сдаться. Дух города… невольно усмехаюсь. В те времена, когда я ещё не был Императором, а лишь главой отряда, затем — повелителем пустынных воинов, а дальше полководцем, королём и завоевателем, всех изумляло, как я, не имея ярко выраженного магического дара, умудрялся брать любую крепость, любой, даже самый укреплённый город. Я лишь усмехался (и до сих пор смеюсь), если мои победы приписывали сговору с демонами или духами, ведь это, по сути, правда. Пусть я не продавал ради этого душу, как считают некоторые, но в сговоре участвовал. Умение подчинить незримого духа города или крепости — вот один из моих ярко выраженных, но тайных даров: почитание духов места давно стало формальностью. Далёкие небесные, подземные и морские боги (вот в их существовании я сильно сомневаюсь, ибо их не видел) давно считаются вершителями судеб, и пока мои противники приносили жертвы и воскуряли благовония им, я под прикрытием Фероуза подкрадывался к цели, захватывал духа места, и тот вынужден был на своей территории подсуживать мне. Не скажу, что духи сильны, но когда узнаёшь все особенности местности и тайные переходы, расположение сил противника, запасы, численность населения, когда под твоими ядрами стены становятся податливее, огонь твоих стрел воспламеняет быстрее, а источники воды по твоему велению скудеют, победить намного проще. Дух моей столицы, Викар, очень древний, самый непокорный и буйный, он единственный умеет мне лгать и сопротивляться, он до последнего оставался верен королевской семье, из-за этого осада длилась год, а королева с дочерью сбежали. Именно из-за него я могу сдохнуть раньше времени. Куропатки в клетке за спиной Фероуза начинают лупить крыльями, верещат, заглушая каменный треск. В свете луны отчётливо видно, как старый дом впереди кренится. Он с грохотом падает на узкую мостовую, наглухо перегораживая улицу. Обломки камней долетают до моих громадных сапожищ. — Ты как всегда любезен, — ворчу я, уверенный, что падение старого дома устроил Викар. Интересно, почему он не свалил их мне на голову? Соседние дома тоже начинают трещать и рушиться, перегораживая переулки и соседние улочки. Камни сухо щёлкают, мостовая подрагивает. По ощущениям, обрушился целый квартал. Наконец всё стихает. — Он тебя обожает, — басит чужим голосом Фероуз. — О да. — Хочется плюнуть и уйти, но если сейчас отступлюсь, Викар совсем распустится и может даже дотянется до моего белого дворца. — Пойдём в обход. Фероуз едва слышно вздыхает. Он единственный знает о моих истинных способностях, но даже он не представляет, как сложно с Викаром. Мы ещё далеко от его сердца, но я ощущаю волны ненависти, а виски будто стягивает невидимая рука. — Мы принесли тебе жертвы, — бросаю я в пронизанный голубоватым светом воздух, в чёрные провалы среди старых камней. — Я пришёл поговорить мирно, заплатить. И спросить его о принцессе, но сомневаюсь, что он легко согласится её выдать (подозреваю, он должен чувствовать, если она живёт в городе). Но мне есть что ему предложить: снятие запрета на проживание в старом городе. Эти духи мест просто обожают близость людей. Подозреваю, что восемнадцать лет одиночества для старика Викара срок мизерный, но попробовать стоит. — У меня для тебя интересное предложение, упрямец. — Мысленно ругаясь, я разворачиваюсь и шагаю вниз по улице. — Чирр-чирр, — трепещут куропатки. Я зол, очень зол. Я завоевал страну, но не сердце её столицы. Фероуз бурчит себе под нос, заковыристые ругательства нашей родины не раздражают, а греют. Оглядываю дома, выискивая более крепкие здания: получить по голове не хочется. Фероуз, конечно, может меня прикрыть, но зачем рисковать? Над старыми домишками показываются крыши домов нового города. — Стой! — визжит мужчина. — Стой! Топот ног. Фероуз вскидывает руку, на кончиках пальцев разгорается пламя. Жестом останавливаю его: к нам кто-то бежит по перпендикулярной улице, но их, судя по звуку, двое: маленький и большой. Скорее всего, ограбление, нападение или муж решил проучить непокорную жену. Какая-нибудь не относящаяся к нам глупость. — Следи за Викаром, — велю я и, положив ладонь на рукоять, выхожу на перекрёсток. Лунный свет мерцает на светлых волосах девушки. Она смотрит через плечо на преследователя. Я узнаю обоих и от неожиданности ничего не делаю. Так и не глянув вперёд, Мун врезается в меня со всего маху. Я сгребаю её в охапку, не давая упасть. Ильфусс — или как его там — резко тормозит и чуть не падает. Сипло дыша, опирается на колени и волком смотрит на меня: — Она моя, отдай. — Уже моя. — Надменно смотрю на него сверху вниз. Часто вздымающаяся грудь Мун давит на запястье и ладонь. Девушка хрипит и дрожит, но уже пытается вырваться. — Она моя собственность, — шипит Ильфусс, его рука подрагивает, будто он с трудом сдерживается, чтобы не схватиться за висящий на поясе нож. Чувствую, как сзади выступает Фероуз. Злобно зыркнув на него, Ильфусс пятится. Оказавшись на расстоянии шагов в двадцать, вопит: — Отпусти её! Иначе расскажу страже! Вас будут искать за кражу собственности! — он аж подпрыгивает. — Я вас запомнил! — Да пожалуйста, — смеюсь я и, крепче притискивая Мун, разворачиваюсь. Щурясь, Фероуз слегка поводит рукой. За моей спиной что-то металлическое падает на мостовую. Понимаю: тот идиот нож метнул. Отчаянный малый. Смотрю на вырывающуюся Мун: не повезло девчонке заполучить такого беспокойного поклонника. — Уймись, — тяну её под прикрытие домов, хотя Ильфусс улепётывает прочь, его шаги стихают. — Я не причиню вреда. — Отпустите, — всхлипывает она. — Пожалуйста. Я отдам всё, что у меня есть. Фероуз поднимает взгляд от её кожаного ошейника долговой рабыни на моё лицо, и мы усмехаемся друг другу. — Ничего твоего мне не надо, — я ставлю её посередине улицы, подальше от домов, которые Викар при сильном желании может пошатнуть. — Только не убегай, тут одной опасно. Отпускаю. Мун смотрит исподлобья, её глаза кажутся тёмными. Щёки блестят, но она не рыдает, лишь пару раз судорожно всхлипывает. Недоверчиво нас оглядывает, явно ища возможность убежать. Мы выглядим наёмниками и сущими демонами. С её раскрасневшегося лица сходит кровь. Похоже, поняла, что от нас не сбежать при всём желании. Наверняка в её очаровательной головушке проносятся пошлейшие сцены с участием меня, её и Фероуза, мысль об этом обдаёт жаром: я не прочь с ней повеселиться, не будь она так этим напугана. — Ты чего ночью в старом городе забыла, девочка? — Я не подхожу, чтобы не пугать её ещё больше. — Что тебе здесь надо? — У-убегала, — она вытирает слёзы, смотрит исподлобья. Сейчас она ростом едва дотягивается до моего солнечного сплетения. — Не через весь город же ты от него бежала, — замечаю я, вспоминая расположение дома Октазии. — Вас бы стражники раньше остановили. Что ты делала в этом районе? Ты разве не знала, что старый город посещать запрещено? — Но вы-то здесь… — лепечет она и шагает назад. — Не смей убегать! Вздрогнув, она застывает, только кончики пальцев дрожат, и на щёку вновь вытекает слеза. — Господин, — мягко, насколько позволяет бас, напоминает Фероуз, куропатки отзываются резким «Чирр». — Луна на исходе. Поднимаю голову к небу: пора бы двигаться дальше, иначе не успею закончить ритуал до утра. Мун бросается прочь, но я в три прыжка настигаю её, хватаю за плечо и проворачиваю: — Ты с ума сошла? Мало тебе неприятностей? Мертвенно-бледная, она дрожит в моей лапище. — Прости, — я разжимаю исполинские пальцы, и она, закусив губу, сжимает плечо. — Мы не причиним тебе вреда. Что ты тут делаешь? — Никогда не понимал женщин: надо совсем не иметь ума, чтобы выйти из дома, когда только что выгнанный из-за тебя человек может быть рядом. — Хозяйка послала? В первое мгновение Мун отрицательно дёргает головой, но быстро начинает кивать: — Да-да, и она ждёт моего возвращения, если не приду — будет меня искать. Она из благородных, стражники отнесутся серьёзно. И богатая. Может меня выкупить. Октазия-то? Как же, держи карман шире. Но в её щекотливой ситуации такая ложь — надежда. Её откровенно трясёт. Похоже, наши расспросы ни к чему толковому не приведут. Вновь смотрю на ровный диск луны. Поворачиваюсь к Фероузу и протягиваю руку: — Давай поклажу. А её проводи до дома в целости и сохранности. Встретимся на выходе. Фероуз таращит глаза, смотрит на меня, на сжавшуюся девчонку. — Я не могу, — бормочет он. — Я должен тебя охранять. — Справлюсь. Это приказ, — я помахиваю пальцами. — Давай вещи. Он пронзительно смотрит на меня. — Приказ, — повторяю я, ловя на себе недоуменный взгляд Мун. До чего же она хорошенькая. Скольжу взглядом по её точёной фигурке, аппетитной даже в простой одежде. Может, ну его, Викара? — Сколько ты хочешь за ночь? — неожиданно спрашиваю я. Мун вспыхивает до кончиков волос: — Я не продаюсь, — она пятится, Фероуз удерживает её за плечо мягко, но настойчиво. — Я заплачу очень много, — поднимаю плащ, демонстрируя туго набитый кошель. — Всё по-честному? Она с трудом сглатывает и отчаянно мотает головой. Не скинуть ли личину, чтобы была посговорчивее? — Послушай, я… — делаю шаг к ней. Сзади с треском падает дом. Разворачиваюсь. — Уймись! В лунном свете кружится пыль. Тяжело дыша, разворачиваюсь к Фероузу и вновь протягиваю руку: — Давай вещи. Викар невыносим! Ярость заставляет забыть об упрямой девчонке, я стягиваю с плеч Фероуза пожитки: — Домой её проводи, — надеваю рюкзак. — Встретимся позже. Клокоча от гнева, направляюсь в соседний переулок.