Прекрасный дом
Шрифт:
Один кавалерист издал пронзительный вопль, когда широкое лезвие ассагая вонзилось ему в спину. Другой, лежа на земле с обломком копья в горле, молил:
— Не бросайте меня, не бросайте меня, спасите меня, ради бога.
Он закашлялся. Какой-то сержант, стараясь сдержать свою лошадь и одновременно вытащить револьвер, получил свинцовую пулю из старого шомпольного ружья прямо в затылок. Не издав ни единого звука, он сполз с седла и упал в канаву, глядя в небо широко раскрытыми глазами. Из-за облаков выплыла луна. Впереди полицейские спешились, но на них уже наскакивали на храпящих, испуганных лошадях задние, стараясь спасти экипаж. Одна женщина потеряла сознание, а другие, прижавшись друг к другу, рыдали и молили бога:
— О господи, спаси нас… О господи, спаси моего сыночка… Господи Иисусе, смилуйся над нами, взгляни на нас.
Спешившиеся кавалеристы побежали
Заглушая грохот стрельбы, прозвучал леденящий кровь птичий крик. Зулусы бесшумно поползли назад, а на залитой кровью дороге остались кучи убитых и раненых солдат. Коломб стрелял беспрерывно, поминутно перезаряжая винтовку, пока воины не вступили в рукопашную схватку с противником, и теперь он видел, как они проползли мимо него, нырнули под проволоку и скрылись в чаще. Они тащили захваченные у своих жертв шлемы, винтовки, патронташи и шинели. Их копья потемнели от крови, ибо те, кому не удалось убить солдата или лошадь, старались хоть на ходу вонзить оружие в лежащие на дороге трупы. Четверо волокли тело сержанта, и Коломб пошел за ними. Весь бой продолжался меньше десяти минут. Среди людей Бамбаты не было ни одного убитого. Снадобье помогло!
Выстрелы со стороны дороги учащались, и воины вынуждены были бросить труп сержанта и спрятаться за скалы. Вскоре они опять подползли к нему и перетащили его за камни. Труп оставлял за собой липкий след крови, пока они не вышли на коровью тропу, где могли двигаться быстрее, волоча свой трофей за ноги. Коломб обогнал воинов и вскоре оставил их далеко позади. Он знал, для чего им нужен этот труп, их восторженное хвастовство и песнопения над поверженным врагом говорили об этом достаточно красноречиво, но он не намерен был в этом участвовать. На небольшой прогалине он увидел нескольких мужчин, стоявших в безмолвии. Лунный свет, проникая сквозь голые сучья кедровых деревьев, освещал распростертую на одеяле человеческую фигуру. Это был знахарь Малаза. Он ругался, что-то бормотал и как бешеный скрежетал зубами. Человек, стоявший на коленях рядом с одеялом, наклонился над знахарем, зажег спичку, и Коломб увидел, что это проповедник Давид. У Малазы были прострелены мышцы обоих бедер, и его сухое, тощее тело, охваченное судорогами, корчилось от боли, заставляя стучать и звенеть все костяшки, рожки со снадобьями и пузыри, которыми он был увешан. Среди воинов, принесших его сюда, был Мбазо. Юноша улыбнулся, увидев Коломба.
— Вонючий пес сам получил рану. Он забыл принять свое собственное снадобье.
Воины засмеялись. Казалось, несчастье Малазы разрушило чары страха, которыми он их околдовал.
— Оставьте его на съедение шакалам, — сказал Коломб.
— Нет, братья мои, — возразил Давид, — вы должны унести его. Предоставим богу судить его за грехи.
Подошли четверо, тащившие труп сержанта, и Малаза медленно приподнялся и сел. Он был похож на гиену, почуявшую падаль. Выкрикивая приказания, он заставил воинов поставить его на ноги и, схватив ассагай, вонзил его в сердце покойника. Затем он отрезал четыре пальца с левой руки сержанта и засунул их в свой сафьяновый мешочек. Давид отвернулся и закрыл глаза.
— Несите меня к вождю, — крикнул Малаза, снова полный энергии, — и тащите этот труп.
Из-за высоких скал и из зарослей кустарника возбужденные воины выкрикивали насмешки и проклятья по адресу врагов. Их не смущало, что основная масса противника осталась цела и невредима, хотя всех можно было уничтожить. Они совершили невероятное. Они принесли смерть белому человеку, и этого было достаточно.
— Осквернители собственных матерей! Блудодеи, кровосмесители! Грязные свиньи! Трусы! Гиены! — кричали они, заставляя горное эхо разражаться отвратительной пародией на смех.
Белые солдаты мрачно подсчитывали свои потери. Они погрузили тяжелораненых в экипаж, где находились женщины, привязали мертвых к седлам и пешком пошли по дороге туда, откуда пришли. Каждый шаг грозил новой опасностью. Небо снова затянуло облаками, и пошел дождь, редкий и холодный.
Воины очистились от боя новой рвотой, а затем искупались в реке. Коломб вычистил и смазал свою винтовку. Он не знал, довелось ли ему убить человека или же он убил только лошадь; это не имело значения. Он убедил себя, что призраков не существует,
и не горевал, как другие, о том, что не хватило времени выпотрошить убитых врагов и позволить их духам мирно вернуться домой. Он возвратился в лагерь, где застал Малазу хлопочущим над трупом белого человека. Высоко поднималось пламя костра, потрескивавшего и шипевшего от дождевых капель. Знахарь перевязал себе бедра лоскутами от рубашки убитого сержанта и закутался в одеяло; поддерживаемый помощником, он ковырял ножом обнаженный труп. Он вспорол живот и отрезал предплечье. Затем он отсек всю верхнюю губу вместе с длинными закрученными усами — символ мужественности. Знахарь велел насадить эту губу на острие шеста.— Пусть это несут перед импи в знак того, что весь народ должен подняться на борьбу с проклятыми белыми, — прохрипел он.
Для своих заговоров он отрезал шейные железы и куски жира, чтобы воспользоваться, как он говорил, силой врага.
Бамбата возвратился с поля сражения протрезвевшим и в плохом настроении. Увидев Малазу над изуродованным трупом, он поднял свой маузер, чтобы пристрелить его. Но Какьяна, посланник Младенца, положил руку на плечо вождя.
— Дай мне прикончить его, он мне не нужен, этот трус, с дырами в паршивой шкуре, — сказал Бамбата.
— Вождь, есть вещи, неведомые даже самому великому из королей, — сказал знахарь, нагло глядя Бамбате прямо в лицо.
— Тогда убирайся и делай свое дело, — крикнул вождь. — Но не здесь, вон там, в темноте.
Воины грубо схватили углы одеяла и потащили Малазу в кусты. За ними побежали помощники знахаря, волоча за собой страшный, неузнаваемый труп белого человека.
Глава XIX
МОБИЛИЗАЦИЯ
Рано утром, когда в воздухе еще было свежо и легкая пена облаков высоко в небе окрасилась в бледно-золотистый цвет, Том стоял на ступеньках горного домика.
— Кто-то едет, — крикнул он Линде.
Она выбежала к нему на террасу, и они вместе молча смотрели на дорогу. Наконец на холме, у подножия которого бежал ручей, появился всадник. Он был в военной форме, без оружия, а на голове у него был обычный плоский шлем кавалеристов милиционных войск.
— Тимми, — сказал Том. — Значит, Мбазо все знал.
— Ты был прав, Том, — произнесла Линда, садясь на ступеньки террасы, и опустила голову на руки. — Сердце у меня разрывается.
Несколько запоздалых аистов стояло в траве, почти скрывавшей их длинные красные ноги, и тысячи блестящих синих ласточек сидели на проволочной ограде по обеим сторонам дороги. Иногда они взмывали вверх, радостно чирикая и выделывая сотни кругов и поворотов над проезжавшей коляской. Зулусов нигде не было видно. День был тихий и ясный, только далеко на горизонте, над Краем Колючих Акаций, появилась туча. Сзади цепь гор казалась сине-зеленой, как толстое, почти непроницаемое стекло. Над осенними полями стоял дурманяще терпкий запах.
Проезжая через селения, Том замечал, что в них царит какой-то новый дух. Это была радость, жестокая радость по поводу того, что неведомое наконец свершилось и что оно не столь уж страшно.
Тимми ехал впереди, ведя на поводу еще одну лошадь, и временами, когда он поднимался на вершину холма, они видели его в облачке пыли. Они говорили о разных вещах, пришедших им на память из прошлого, об Оуме и о днях, проведенных ими на старой ферме еще до войны, когда оба они были детьми.
— Помни обо мне, Линда, пока меня не будет с тобой. Жди меня, что бы ни случилось.
— Я буду ждать, буду, ты ведь знаешь.
— Да, знаю, и я люблю тебя. Линда, тебе, возможно, придется убедиться, что у меня есть враги.
— Кого ты имеешь в виду?
— Я никогда умышленно ни с кем не ссорился, поэтому я не могу сказать наперед. Но будь настороже.
В Конистоне перемены были особенно разительны. В отличие от безумных летних дней теперь никакой паники не было. Не было построено ни одного укрепления, и на этот раз белое население не оказалось под смехотворным командованием майора Гаспара. Было известно, что вождь племени зонди вернулся из Зулуленда, чтобы поднять новое восстание. Известно было также, что он захватил и, вероятно, убил законного вождя, назначенного правительством, и стрелял в полицейских, посланных арестовать его. Целая колонна конной полиции уже шла на расправу с ним, а вся слаженная система милиции снова пришла в движение. Действия отличались полной согласованностью. Вместо паники, которая наложила на все население позорное клеймо трусости, теперь налицо были своеобразная свирепая сплоченность, кровожадное желание расправиться с зулусами так же беспощадно, как они сами расправляются со своими врагами.