Праздник
Шрифт:
– "Шанель" номер восемь!
– Резиной вот только пованивает.
– А ты кальмаром зажуй. В момент перекроет.
– И кто же такую падаль купил?
– Дурачье. Деликатесов не нюхали. Во Франции, говорят, буржуи по бедности лягушек уписывают. А им с наших тихоокеанских широт пролетарских кальмарчиков!...
Появилась гитара, рассыпала бисер аккордов.
– Я бы вам на пианино сбацал, - сказал Васька.
– Да боюсь, громко выйдет. Давай-ка, Ген, что-нибудь тихое.
Генка согнулся над гитарой, повертел колок:
Когда души уходят из вещей
И крысами с тонущего корабля
Бросаются
Приходит одиночество.
– Это что, песня?
– поежился Майкл.
– Нет. Эпиграф.
И генкины пальцы поплыли по струнам, медленно, засиживаясь на ладах, а потом вдруг спохватываясь и прыгая через медные планки. И от этого их опаздывания, желания наверстать ускользнувшее, обмотка на струнах попискивала, добавляя в музыку что-то свое, недосказанное:
Предвидя жизни торжество,
Предчувствуя ее дыханье,
Смех, восхищенье, ликованье,
Какими славит естество
Рождение себя в себе,
Я плод сгубил,
Что вызрел болью,
Бессонницей в трудах ночных...
Я искупил свое страданье,
Себя в себе я утаил,
И, с жизнью избежав свиданья,
Ее - собою заменил.
– Дай-ка гитару, - сказал Васька.
– Лучше уж я!
– и ахнул по струнам, так что каждый закуток в клубе откликнулся.
– Может, и дурацкий у нас праздник, да другого не дадено.
Еще звон замереть не успел, а васькины крючковатые пальцы уже закрутили вихрь аккордов. И гитара сразу преобразилась: сделалась слабой, податливой вот возьмет и скрутит ей шею. Но странное дело, ей будто того и хотелось, такую вот власть над собою почувствовать. Раскатилась, рассыпалась. А Васька уже под нос засвистел, сигарету в угол рта затолкал - и ус у него задымился.
– Рука, жаль, не та. Вот если б под правую!
– и снова - ax!
– по всем струнам, будто сейчас на куски, как стаканом об стол, - и ноги сами собой такт выбивать стали.
– Кто английский учил - уши закройте. Что с вас возьмешь, коль по-русски песен веселых не знаете!
Хорошо-то ведь как!
– подумалось Лешке.
– Вот как люди сидим, тепло и уютно. И клуб - как родной, и занавес такими ладными складками на пол стекает. А запел Васька "Битлзов". Слова тарабарские, но Лешка и не вникал. Какая разница, что там, в этих словах, говорится? Мелодии сами собой друг дружку сменяли. Промелькнула "Гасиенда", "Гел", "Вечер трудного дня". И словно бы паутина, так и эдак плети, а все над тобой, все тебя не касается. И только капли росы в узелках повисают. Будто невправду, будто придумали но чуть отмахни, обидно делается: потому что должно было быть, и просто тебя обманули! И странно ведь как, - под это плетенье уже само кружилось в лешкиной голове, - ведь есть на свете народы, которым все так просто дается. И все у них будто игра, и грусть как улыбка, и печаль словно радость. В чем же мы провинились? Почему во всем только предельную, надсадную ноту слышим? Чтоб уж под горло, взахлеб! Чтоб уж спел - и хребет поплам! А нет бы вот так же, играючи...
Лешка не выдержал, встал, спустился на две ступени со сцены - и снова увидел "Зимь".
– Прости меня, дурака. Я больше не буду.
Черты ее будто чуть-чуть изменились. Или угли-глаза остыли, или снежный пар твердеть начал? Холодно ей. И платок с головы ветром сдуло. Но крепится. Что, мол, поделаешь? И холод, и злоба - это пройдет. А ты
полюби, вот, меня. Не жалей, а люби. Такую как есть... И увидишь - все образуется.Лешка еще постоял, и снова шагнул на ступеньку. Васька гремел уж вовсю. И Майкл с Генкой ему помогали. Майкл отбивал ладонями ритм на трибуне, а Генка достал расческу, прислюнявил бумажку и дудел на этой гармонике. И так получалось у них залихватски, так весело.
– Бз-з-з-з-з, бз-з-з-з-з, - шепелявил Генка.
Но в музыку вкралось что-то еще - и Летка прислушался.
В клубную дверь стучали.
– Бах! Ба-бах!
– колошматил Майкл, - и так не хотелось это разрушить.
Но стучали настойчиво, похоже, уже сапогами.
– Атас!
– крикнул Лешка, и музыка сразу же смолкла. Наступившая тишина разрушила все сомнения.
– Романюк! Открывай!
– доносилось с улицы.
– Свет потуши!
– скомандовал Васька.
– И чтобы как рыбки сидели!
– а сам застегнул гимнастерку и спрыгнул со сцены.
– Оглох, что ли?
– послышался голос Мешкова.
Лешка отодвинул край занавеса.
В свет фонаря, что горел над дверью, вошел капитан. Отряхнул снег с погон и ушанки. А следом уж крался Желток с каким-то сержантом.
– Заложил, с-сука!
– прошипел Генка.
– За посылку мстит.
– Валерки ему, гаду, мало!
– С праздником, товарищ капитан!
– поздравил Мешкова Васька.
– С праздником, с праздником, - забубнил Мешков. Было видно, что чувствует он себя неуютно. Но и показать, что не по доброй воле пришел тоже не хочется.
– Почему после отбоя не в роте?
– К самодеятельности готовлюсь. Ноты вот разбирал...
– Знаю я твою самодеятельность! Свет лучше включи.
– Пробки испортились, товарищ капитан.
– А у меня фонарь есть, - встрянул Желток.
– Где твои пробки? Сейчас же поправлю. Но Васька Желтка не пустил:
– Утром починим.
– Чего ж это утром? Чего не сейчас?...
– Дай фонарь, - сказал Мешков и сам пошел к сцене.
– Полундра!
– прошептал Лешка, и вся троица юркнула за кулису. Но там было тесно, да и бочка мешала.
Однако на сцену Мешков не поднялся, а заглянул в васькину каморку.
– Да нету здесь никого, - сопровождал его Васька.
– Тут рубильник над нами, - сказал Генка.
– Можно и эту красную лампу выключить.
– Давай полегоньку.
Генка что-то поколдовал над лешкиной головой, брызнули искры - и свет погас.
– Все равно услышат, когда меж скамейками пробираться станем, - сказал Майкл.
– Черт с ними, пусть слышат!
– Ваську подводить неохота.
– Почему свет погас?
– вышел из каморки Мешков.
– Говорю, пробки плохие...
– Ты мне баки не заливай!
И тут уже поздно выбирать стало. Сапог мешкова ступил на одну ступеньку, потом на другую - свет фонаря вырвал из темноты бутылки, головку графина... И Генка с Лешкой прыгнули в зал. По Генка сразу упал, опрокинул скамейку...
– Кто-о-о!
– заорал Мешков.
– Поймаю, хуже ведь будет!
Пожарная дверь находилась в середине барака, напротив главной. Сержанту с Желтком всего проход пробежать, а Лешке по диагонали через все скамейки прыгать. И он остался лежать на полу. Если сообразят, что он к этому выходу метит - сразу дорогу отрежут.