Песнь Люмена
Шрифт:
— Спасибо.
— Не нужно благодарить.
— Нужно.
Он всегда отходит быстро. И не может долго вести себя иначе, не быть собой. Одну лепёшку вытаскивает чуть из-за пазухи и вдыхает прогорклый запах. Снова расплывается в блаженной улыбке. Их семья живёт впроголодь и потому братья вынуждены наниматься на разную непочётную работу: такую как прислуживание заезжим купцам, доставка товара. Охотиться они ещё не могут. Хорошо, что скоро это изменится — хоть охота и сопряжена с опасностью. Но, по крайней мере, когда я уеду и не смогу передавать им еду, Нанек сможет добывать её сам. К тому же что-то может остаться на продажу.
Пряный запах трав доносится от выдвинутого из-под стола ящика. Один помощник повара приподнимает мешковину и долго выбирает нужный пучок. После чего с шумом задвигает ящик обратно.
Тут Нанек засунул лепёшку обратно и пригляделся ко мне. В его взгляде была открытость с невыразимой благодарностью, которую невозможно облечь в словесные формы. Насколько язык может менять изначальную задумку. Нанек не стал говорить.
Я вытащил миску из воды и вытер её полотенцем. После чего поставил поверх стопки других таких же ровных одинаковых мисок. Ряды ровных идентичных краёв и только на одном откололся кусочек.
— Нанек. В следующий раз, когда придёшь, тебя встретит Анука.
Кивает весело и в последний раз, кинув на меня благодарный взгляд, исчезает в проходе. Сколько же всё-таки в этом творчества? Я так и не научился трактовать это понятие с подобающей ему ясностью. С тем определением, когда творчество силится привнести нечто несущественное в этот мир. Иными словами — раздражающее. Если позволить себе выстроить линии размышлений — я приду к какому-либо выводу, почему в моё сознание закралось иное восприятие. Когда вижу, как мальчик скрывает драгоценный хлеб и крадётся навстречу морозной стуже — тогда думаю о творчестве как о чём-то новом. И мне это нравится.
Представлением вижу, как он ступит на скрипучий снег. Вдохнёт свежий воздух после относительной теплоты храма и двинется дальше. Это упражнение в воображении не рекомендовано наставниками и всё же, из них теперь никто не заметит, как мой разум блуждает в других плоскостях. Они достаточно хорошо меня обучили».
Глаза открываются и взгляду предоставляется безбрежный звёздный горизонт. Утро. Что так, что иначе — он всегда выглядит неизменным.
«Послушники делают глубокий вдох и замирают на середине движения. На выдохе отодвигают согнутую ногу коленом вправо и потягиваются. Следующее движение требует соблюдения равновесия. С этим справляется каждый и в тишине некоторые лица выглядят особо сосредоточенными. Это первые ступени. Те же, кто преодолел четвёртую остаются с непроницаемыми лицами. Наставники называют это покоем. На нас обычная повседневная одежда. Наклоняем голову вперёд. Потом наклоняемся всем корпусом и прогибаем позвоночник. Выпрямляем спины. Одни и те же практики повторяются в строго отведённое для них время и выполняется с такой же неукоснительной чёткостью. Мышцы готовы дрожать от напряжения, но нужно держать их под контролем. В то же время нельзя отключать их чувствительность, дабы не снизить эффективность тренировки.
Мы застываем на пике напряжения и несколько секунд растягиваются. У молодых братьев сейчас должно возникать непреодолимое желание распустить себя, и рухнуть вниз. Однако все выходят из задания плавным движением и выпрямляются.
Братья-послушники являются лучшими воинами в империи и самые достойные из них занимают почётное место, и становятся стражами Императора».
Дыхание претерпевает пик учащённости и выравнивается. Напряжение и неясность покидают тело. Теперь он занят тем, что прислушивается в царящему кругом покою и неизменности. Каким он оставил мир чувственного восприятия, таким тот и встретил его после многодневного блуждания в лабиринтах собственного Я. Скользя рукой по воздуху он как бы пробует пространство и заново привыкает к нему. Тихо выгибается и опускается на ноги. Теперь он стоит и нужно некоторое время. Сперва ощущения слишком обострены, и потоки воздуха взрываются в мозгу тысячами и тысячами огнями информации. Кожа приобретает особую чувствительность. Но скоро всё выровняется и войдёт в привычное русло.
Так и происходит. Он делает несколько шагов вперёд и останавливается. Сегодня небо синее обычного и звёзды на нём как раскалённый белый огонь. Ветер утихомирился, но тишина не кажется абсолютной. Далеко впереди простираются снежные равнины, вон поднимается горный хребет на юго-западе. Холод пробирается под одежду и щиплет на щеках.
Стоя один на площадке ему доступен нескончаемый простор и ничего
более. Позволяет ощущению крадущегося холода коснуться кожи, тронуть волосы. Если он продолжит стоять здесь, мороз возьмёт своё.Тогда Аджеха поворачивается и идёт к отверстию в полу, от которого длинная лестница ведёт в сердце храма.
«— Тебе известно, для чего я тебя вызвал. — Говорит верховный наставник, внимательно изучая меня. — Ты как положено пишешь свою летопись?
— Да.
— Хорошо.
Некоторое время наставник изучает меня, пытаясь прояснить для себя мои мысли. Ему не удаётся ничего прочитать на ничего не выражающем лице, что соответствует требованиям к братьям-послушникам.
— Тебе известно, что такая летопись важна для становления каждого послушника. К тому же, последний ритуал с рукописью необходим для завершающей стадии становления.
— Да.
— И когда всё свершиться ты знаешь, что с ней сделать. — Это не было вопросом. Вся его мимика сводилась к участливой вежливости, и каждое движение было направлено на вызывание доверия у меня. Наставники преподносили себя таким образом, чтобы вызывать у нас стремление угодить им на первых этапах воспитания. На последних этапах это уже не играло значения. Послушник, желающий чужого поощрения, плохо понимает общую природу целостности. Одно и то же, заложенное в нас, определяет общие истоки и позывы к поведенческой реакции. И если мы одно по своей сути — то к чему жаждать одобрения другого человека? — Итак, наставники общим советом признали тебя готовым к Последнему Испытанию. Ты готов к нему, Аджеха?
— Да.
В этот момент я полностью контролирую свои эмоции и потому пристальный взгляд наставника не приносит результатов. Двадцать лет становления подошли к концу и теперь всё определится тем, смогу ли я искоренить из себя свою самость во имя служения империи и Императору в частности.
Тогда он продолжает говорить в то же время, отслеживая мою реакцию.
— Последнее Испытание венчает тот путь, который проходит далеко не каждый послушник в вершине своего созревания. — Голос зазвучал строго. — Продвижение от одной ступени к другой происходим плавно без фиксации определённых периодов. То, что мы называем третьим кругом от второго отличается лишь присваиваемой степенью. Между ними нет ясного разграничения где начинается один и заканчивается другой. Последнее Испытание — другое дело. Ты не сможешь выйти из него тем же человеком, коим в него погрузился. Сама цель испытания противоречит этому. — По звучанию было ясно, что некогда у верховного наставника был характерный тенор, в последствии приглушаемый и доведённый до соответствующего звучания. И всё же растягиваемые слова, нарочно произносимые тише и грубее порою напоминали подавляемую мелодию. Благодаря этому голос наставника звучал особо проникновенно и опасно. Опасно из-за своей неприкрытой таинственности.
За прошедшие голы верховный наставник практически не подвергся физическим изменениям. Заострённые черты лица напоминали птичьи, глаза с узкими зрачками и чёткой радужкой вызывали рефлекторное желание потупить взгляд. Но послушникам и так полагается смотреть в сторону. Я вперил взгляд в оконную раму.
Двигался он бесшумно. И так же прямо продолжал смотреть на меня.
— Ты хочешь пройти испытание?
— Да.
Мои ответы в той же мере можно принять как за абсолютное послушание, так и за дерзость. К счастью, на протяжении всего своего обучения я демонстрировал лишь первое. Хотя доля подозрения всегда сквозит в наставниках. Моё обучение и обучение брата начато не с рождения. К тому же, не по доброй воле храма. То, что они не могли контролировать нас на начальных этапах развития уже может внести существенный дисбаланс в общую подготовку.
В комнате два больших окна, вырезанные в стене они покрыты ещё одним защитным слоем с добавлением кристалла. Ничем не покрытый серый пол выделяется широкими плоскими плитами, а потолок походит на разрезанную пополам сферу. Здесь ничем не пахнет. Возможно, верховный наставник пользуется соответствующими блокаторами внешних запахов, предпочитая в этом обонятельном вакууме по мельчайшим выбросам химических веществ определять состоянии того или иного субъекта.
Контроль пропитывает здесь всё и в тот день, когда послушник предстанет пред глаза других непроницаемым гранитом — тогда заговорят о последнем испытании.