Песнь Люмена
Шрифт:
Теперь виден весь зал и Ашария может наблюдать полную картину. Но вместо ожидаемой в таком случае нервозности она переходит на новую тональность и продолжает петь. Люмен одобрительно посмотрел на неё.
Её голос был прекрасен, Ашария это знала. Но сколько их! Роды даже представить не могли что существуют особи приближённые к возрасту Императора. Хотя утверждать подобного она не могла. На самом деле никому не было известно, сколько десятилетий пережил Тот. Но глаза! Эти глаза! Размеры театра сокрушали. Он походил на огромную бездонную яму, где не было видно потолка. Только испещрённые
Всё здесь было создано как имитация естественного природного процесса. Свет похож на самый яркий из тех, который звёзды способны дать в ясный день.
Ашария подняла глаза к потолку и увидела только утопающую во мраке белизну. Руками она пыталась охватить пространство и согнулась в одну сторону, затем в другую. Лишь изредка она теперь кидала быстрые взгляды в зал, когда поняла, что тот снова начал утопать в приглушённом мраке. Теперь были видны одни силуэты, но и этого было достаточно, чтобы ощущать кожей пристальные леденящие взгляды.
Словно она оказалась в оледенелой пещере с навеки застывшими там скульптурами изо льда.
По-прежнему с наслаждением Тобиас взирал на тонкую фигуру в ворохе ткани на сцене.
— На самом деле если очистить звучание на шестой…
— Да тише ты! — заворожено одёрнул он Рамила.
— Это не чистое исполнение, — вновь попытался вразумить тот.
— Да ты только послушай.
Рамил не понимал и всё его непонимание мигом отразилось на лице. Если перед кем-то легионеры и оставались непроницаемыми, то только не перед друг другом. По сути, ведь они были одним целым.
Тобиас посмотрел на него и закатил глаза.
— Она такая живая.
Рамил задумался.
— Мы тоже живые.
— Да, но тут столько боли и радости, столько восторга и падения. Ну, вот послушай. Они же живут совсем мало: обморозятся чуток и уже пол ноги отрезать нужно. Льдинка в глаз на скорости — и нет глаза. Да что угодно! Вот она и поёт так.
— От осознания собственной конечности, — сказал Лукас и оба легионера повернулись к нему. Гавил так и вообще разговора не слышал. Он не отрываясь смотрел на сцену подперев подбородок руками. При этом он умудрился упереться локтями в спину Туофера — но тот не возражал.
Люмена этот разговор заинтересовал так, что у него даже черты лица обострились. Шайло приготовился к тихому бешенству Лукаса и довольству первого.
— Ты конечен, так же как и они, — сказал Люмен.
Взгляды как по команде метнулись к нему.
— Как и ты.
И обратно.
Не смотря на темноту, они прекрасно видели друг друга.
— В самом деле? — спросил Люмен.
— Уж не думаешь ли ты, что можешь жить вечно?
— Если пожелаю.
— В отличие от тебя, я не страдаю переизбытком такой непоколебимой уверенности в собственных силах. — Внутри Лукаса зажёгся огонёк и озарял взгляд тем самым внутренним светом, который мог повести за собой кого угодно. Только вот Люмен в таком огоньке не нуждался.
Он и так мог быть источником света, когда хотел. И сейчас, воспользовавшись всем им, протянул:
— Вот поэтому ты и останешься просто Лукасом.
Остальные братья смотрели на него
с обожанием. И Шайло, естественно. Лукаса это обожгло как всегда. Но он заставил себя распрямить плечи и спокойно остаться сидеть на месте. Почему Люмена так любили? Почему он сам… Лукас ощутил предательский смех внутри. Почему он сам готов обожать его, хотя и желал чтобы тот провалился сквозь землю почти всегда.Конечно, ты всегда будешь Люменом. Сожги тебя тридцать раз в огне и окати ледяной водой. Ты и тогда будешь пашущим своим самодовольством и гордыней. И на это всегда хочется смотреть.
Голос смолк. В Тишине, такой что противоположностью ей был бы скрип льдинок, мрак рассеянными частицами льнул к сцене. Затем Ашария запела снова всё громче и громче и казалось, что сейчас она сорвётся с места и закружиться как огонь. Всё быстрее и быстрее пока не сожжёт сама себя.
Но она стояла на месте и потому нестерпимо хотелось самому кинуться и стать тем костром.
Этот страстный порыв к самоуничтожению не мог не заинтересовать. Люмен смотрел, как она нарочно имитирует внешнюю безжизненность. Среди людей, выходит, такая жертвенность почитаема? Хотя это может быть одним из воспеваемых и не имеющих под собой основания идеалов.
Да, даже если бы тебя и собирались устранить — то теперь никто не станет этого делать. Кто же станет усыплять того — кто сам так взывает ко сну?
Шайло нахмурился. Что такое?
Я предаюсь сущностному очищению. Ответил взгляд Люмена.
Прекрати издеваться и скажи.
Всё-таки занимательно, как одним движение бровей можно выразить столь широкий диапазон мыслей: от «да ладно», до «попробуй догадайся».
— До чего посредственно, — послышался сбоку натянутый голос Диана. Тот явно скучал и теперь в недоумении смотрел впереди себя. — Я хочу сказать, Рамил прав, диапазон не удивляющий, внешне конструирование оставляет желать лучшего.
И тогда в воздухе над принцессой рывками родился огонь и струями пролетел над головами легионеров. Впрочем, Диана это не развлекло. Он лишь вытянул руку и бросил взгляд на свои пальцы. Потом и вовсе утихомирился.
Каждый раз, когда голос певицы подымался ввысь, на свободу вырывался огонь и гас, стило ей начать петь тише.
— Обычные люди не разобрали бы слов. — Сказал Рамил. — Интересный эффект, столь сильная эмоциональная направленность играла бы большую роль, скажем, в военных действиях. — Хотя… для основательного изучения нужно иметь возможность подтверждения на практике.
— Так организуй войну и посмотри, — кинул Тобиас.
Рамил обдумал это предложение и отверг.
— Сон не целесообразен.
— Скажи это сну. — Это говорил Люмен.
— Вижу, тебе понравилось, — заметил с улыбкой Шайло.
— Любопытно наблюдать, насколько она верит в невиновность своего рода. В необоснованность обвинений по отношению к нему Чертога. И потому сейчас со столь незамутнённым праведным негодованием отзывается на каждую свою ноту. Поэтому ей никто не будет демонстрировать её заблуждение. Пусть верит, если это даёт подобный эффект. Она готова пожертвовать собой во имя своей веры, или ощущения, или любви. А ради чего ты бы пожертвовал собой, Шайло?