Наследник
Шрифт:
— Как она? — тихо спросила Эска.
— Всё в порядке, — сказал я, — скоро уснет.
— Бедная девочка… ты очень любишь ее, правда?
Я смотрел в ее зеленые измученные глаза, такие знакомые, такие родные и грустные. И разве мог я не солгать ей в тот момент?
— Тебе показалось.
— Я не хочу мешать вам, Кристиан. Разве смеет кто-нибудь отнять у тебя эту девушку?
— Я же сказал, тебе показалось.
Мы обнимались у раскрытого окна. Я уже забыл, какими ласковыми и заботливыми могут быть у нее руки, как умеет она целовать отчаянно и нежно, совсем не как призрак с того света. Где же были раньше эти губы, где же были эти руки, когда я был слаб и беспомощен как
Ластер появился неожиданно и сразу выпил полграфина воды.
— Жара по твоей милости страшная, — заявил этот неблагодарный тип, — между прочим, весь город уже знает, что король убит, я бы на твоем месте поторопился во дворец.
Я оставил Эску, подошел к нему и очень тихо, но очень твердо сказал:
— А я бы на твоем месте поторопился на Арцемиду, — и добавил совсем уж яростно, — пока я не передумал!
Видимо, у королей не бывает личной жизни, если они хоть как-то пекутся о своей стране. А я на свою беду еще и предвидел. Сначала мне хотелось всё бросить, отречься и уехать с Эской в какую-нибудь глушь, где ничто не будет напоминать о прошлом, но я отлично знал, что станет через год, через пять, через десять лет с несчастной Лесовией, если на трон сядет герцог Навский. Я знал и другое: кто нападет на нас и когда. И что будет, если мы ответим так или иначе. Я не вмешивался своей волей в события, я просто предвидел все варианты и выбирал лучший.
Положение Лесовии было настолько критическим, что два года я почти не вылезал из седла и не бывал в столице, пока мы не освободили Тиман и не отвоевали Лемур. Но Лавтангию я потерял. Наши победы сменились таким крупным поражением под Аблом, что мои полководцы долго не могли опомниться.
Пришлось отступить в Алонс, аж до самого Стеклянного Города. Герцог Алонский встретил меня вполне почтительно и дружелюбно, хотя радости мало — встречать в своем городе наполовину разбитую армию. Я выжидал, запершись в отведенных для меня покоях, пока не залижут раны мои потрепанные войска, и пока не соберут в провинции осенний урожай. Через неделю в Стеклянный Город как по вызову слетелись все герцоги: Тиманский, Тифонский, Тарльский и даже Навский со своей огромной свитой.
Герцогам явно не понравился передел земель только что отвоеванного Лемура, потому что весь Лемур я отдал Сетвину. Им многое во мне не нравилось, в том числе и то, что я липовый наследник и фактически самозванец, но пока я побеждал, я был им нужен. Они делали вид, что собрались поддержать меня, но на самом деле совещались за моей спиной, как меня убрать.
— Клянусь тебе, они убьют тебя, — сказал Сетвин, когда мы закончили объезд лагерей вокруг города, картина была не из веселых: измотанные солдаты, сотни раненых, стоны, вздохи, отчаяние, — я бы тебя сам убил за такое! Куда ты полез раньше времени!
Почтением он как всегда не отличался.
Я спешился возле лазарета. На носилках у входа метался в агонии молодой юноша, почти мальчишка, над ним тихо утирала слезы такая же юная сиделка в белой косынке и переднике. Я устал видеть кровь и смерть. И устал соблюдать свои принципы.
— Умирает?
Девушка не ответила, только разрыдалась в голос. Я опустился рядом на колени и склонился над раненым.
Наверно, это был цинизм — спасти одного, после того, как сознательно погубил десятки тысяч в кровавой бойне, но я его все-таки спас. И увидел далеко впереди длинную цепочку его детей, внуков и правнуков, от которой закружилась голова. И что-то неуловимо изменилось в мире, может быть, в ветре, а может, в запахе травы.
— Береги его, — сказал я
изумленной девушке, — всё должно быть хорошо.— Кто вы, господин? За кого мне молиться?
— За него. А мои грехи уже никто не замолит.
Сетвин был в ярости. Он ждал меня, не сходя с коня, и бледное лицо его белело еще больше от возмущения. В нем, как и в отце, появилось что-то ястребино-хищное.
— Какого черта, — фыркнул он, — ты изображаешь из себя святого? Еще найди ребенка, погладь его по головке и сунь ему конфетку!
— Заткнись, — ответил я хмуро, но его уже прорвало.
— Если б ты не назначил наступление на шестое августа, ничего бы этого не было! Говорил я тебе! И Дастер говорил, и Урильо тебе внушал… Куда только подевалась твоя проницательность!
Он не способен был меня понять, но мне просто надоело отмалчиваться. Мы медленно ехали по пыльной проселочной дороге, заходящее солнце светило нам в затылок и подсвечивало алым розовые цветки Иван-чая по обочинам. Хотелось просто затеряться в этих полях, в этих перелесках, на берегу этого озера и ни о чем не думать.
— Кто тебе сказал, что я не знал исход битвы?
— Что?!
— Я знал всё, — сказал я устало, — и кто победит, и почему, и какие будут потери.
По-моему, он чуть не выпрыгнул из седла.
— И ты отдал приказ?!
— Конечно.
— Это уже интересно, ваше величество! С каких это пор вы подыгрываете триморцам?
— Моя беда в том, герцог Лемурский, что я предвижу всё, а не только исход битвы. Лавтангия никогда не была исконно нашей территорией. Всем будет лучше, если она останется за Триморьем.
— Ты что, с ума сошел?
— Это слишком лакомый кусок. Нам придется воевать за него каждые десять лет, и потери от этих войн будут несравнимы с сегодняшними. Нам надо было проиграть эту битву. С треском. С потерями, чтобы неповадно было впредь соваться в Абл. Это я знаю.
Сетвин смотрел на меня со всё возрастающим возмущением.
— Ты страшный человек, Кристиан Дерта. Завтра ты решишь, что полезнее будет вообще подчиниться Триморской империи, потому что через сто лет меньше будет жертв! А мне плевать на то, что будет через сто лет, тем более через триста! Я живу сейчас, у меня есть гордость, и я привык побеждать, а не проигрывать! Я еще думал, что это твоя глупость, твоя ошибка… но если ты сделал это умышленно, то ты…
— То я?
— То ты не король Лесовии. Ты или юродивый, или маньяк на троне. Бедная Лесовия! Как она устала от маньяков… — Сетвин обернулся и указал рукой в сторону переполненного ранеными лагеря, — а это — это на твоей совести, Кристиан Дерта! И это ты заберешь с собой в могилу.
Он пришпорил коня и скоро скрылся впереди. Он не понимал меня, но я понимал его прекрасно. В короли я не годился. Я слишком много знал, чтобы иметь хоть какую-то власть, и последующие столетия были для меня так же реальны как и сегодняшний день. Это великое счастье — жить и не знать будущего. И не отвечать за него, словно сам этот мир придумал!
Я поднялся в свои покои и сказал слугам, что никого не хочу видеть. Сумерки незаметно подбирались, где-то в левом крыле дворца герцоги совещались о том, как лучше меня убить, и я знал, что теперь к ним примкнул и Сетвин. Мешать им не хотелось.
Я думал не о заговоре. Мысли мои увели меня далеко, в недосягаемый декабрьский вечер, когда я небритый и лохматый ввалился в родную харчевню и увидел своих старых друзей, и веселую Эску, и ее пугливого сына с тряпкой в руках. И жива была еще Гринциния Гальма, и прелестная Лориан, и старая нудная Ведбеда, и все несчастные жители моего Тиноля. И это было всего два с половиной года назад. Два с половиной. Так мало! Так безумно много.