Наследник
Шрифт:
Время шло, ничего не менялось. Я впадал в отчаяние, но в душе все-таки доверял своей интуиции. За окном уже стало совсем светло, в гостиной послышался рыдающий бас Охтании.
Я перенес Астафею на диван, осторожно подложив ей под голову подушку, и открыл дверь. Ластер взглянул на меня непроницаемым, холодным взглядом, вручил свой полушубок Линозе и прошел в комнату. Можно было восхищаться его самообладанием, если допустить, что он живой человек, а не каменный истукан. Ни один мускул не дрогнул на его лице, ни одним жестом не выдал он отчаяния или гнева.
Он проверил ее пульс,
— Мертва, — сказал он коротко и повернулся ко мне, — чего ты от меня хочешь?
— Попытайся хотя бы что-то сделать, — сказал я, — ты же врач.
— Я не Бог, — отрезал он и добавил со своим ледяным презрением, — раньше надо было думать!
— Конечно, — согласился я с тихой яростью, — еще три года назад, когда ты втравил ее в эту историю.
— Разумеется, доля риска была, — горько усмехнулся он, — это ты заставил ее забыть об осторожности, и это ты королевским жестом отрезал ей путь к спасению!.. Кто мог предполагать, что нам встретится такой фанатик…
Я лишил его всего: и моделятора, и любимой женщины, и, похоже, главной цели в его жизни. И он до сих пор не убил меня и даже не возненавидел. Он говорил со мной с терпеливым презрением, как с надоедливым ребенком, который не ведает, что творит.
— Хорошо, — сказал я, — вина моя. Не отказываюсь. Я виноват, мне и исправлять. Раз ты ничем не можешь помочь, выйди и не мешай.
— Что ты собираешься делать? — спросил он настороженно.
— Воскрешать, — заявил я мрачно, и, видя, что он смотрит на меня как на душевнобольного, добавил усмехнувшись, — не бойся, хуже ей уже не будет.
Проходя мимо, он остановился, глядя мне прямо в глаза, пронзительно и недоверчиво.
— Кто ты?
— Во всяком случае, я тебе не враг, — сказал я.
Я сидел на краешке узкого дивана и держал Астафею за руки. Я сделал всё, что мог, и теперь оставалось только ждать. Я думал, я вспоминал, я молился. И как-то уж слишком спокойно отнесся к появившейся в углу прозрачной женской фигуре в покрывале. Наверно, я ждал ее.
— Зачем пришла? Я всё сделал, как ты просила, чего тебе еще?
— Как ты смеешь оживлять? — холодно спросила она, — что с того, что ты уничтожил моделятор эрхов, если продолжаешь своей волей вмешиваться в ход событий?
— Раз я это могу, значит, это допустимо, — сказал я уверенно.
— Не здесь! — повысила голос Смерть, — не в плотном мире! Он слишком неповоротлив и несовершенен! Ты — эрх, вот и ступай к эрхам, там всё возможно.
— Тогда зачем я здесь?
— Спроси своих эрхов.
— Разве не затем, чтобы уменьшить долю страдания в этом мире и заткнуть твой ненасытный рот?
— У тебя мания величия, Кристиан Дерта. Ты не Бог. И если ты еще раз позволишь себе таким образом вмешаться в плотный поток времени, я не ручаюсь за последствия.
— Значит, убивать можно, а воскрешать нельзя? — спросил я презрительно, вспомнив, сколько раз вмешивался в ход событий Эрих Четвертый.
— Воскрешение — антиэнтропийный процесс, который требует
локального временного сдвига… — заговорила она, но я понял, что всё это уже знаю, и перебил ее.— Ты ни о чем со мной не договоришься, пока не вернешь Астафею.
— Я здесь не за этим — сказала она глухо, — а за тем, чтобы предупредить тебя. Ты становишься слишком опасен.
Смерть исчезла. В комнате было светло от яркого солнца. Я подошел к окну и раскрыл его, отдирая утепляющие прокладки. Небо было ясное и высокое. На улице стояла июльская жара, снег таял на глазах, превращаясь в ручьи, лужи и серые кучки грязи. Удивленно переговаривались соседки, восторженно носились раздетые до рубашек дети, грелись на солнышке ленивые собаки и кошки.
— Слишком много перемен для Лесовии в один день, — подумал я, — новый король и лето в начале весны.
Теплый воздух накатывал на лицо как из духовки, я позволил ему ласково погладить свое измученное тело, сознавая наконец, до какой степени я устал. И до какой степени я не свободен!
Астафея дышала ровно, склонившись над ней, я с трепетом смотрел, как пробуждается она от своего страшного сна, как розовеют ее губы и дрожат ее ресницы. А жара всё усиливалась.
Моя рубашка начала прилипать к телу. То же можно было сказать и о штанах. Я вытер лоб рукавом и открыл дверь.
Они все терпеливо ждали в гостиной: Эска, Ластер, Охтания и Линоза. Всем было жарко, тошно и мучительно непонятно, что же происходит.
— Она жива, — сказал я спокойно, — Линоза, вылей на меня ведро воды, пожалуйста…
Я не знал, куда мне надо было смотреть: в остекленевшие синие глаза Ластера, или в измученные зеленые глаза Эски, или в заплаканные маленькие глазки Охтании.
— Она очнулась? — нарушил общее молчание Ластер.
— Еще нет. Но скоро очнется. Иди к ней.
Я обернулся к Эске. Она стояла у раскрытого окна, распустив седые волосы и расстегнув узкий ворот. Бледные щеки ее порозовели от жары.
— Эска, а ты приготовь ей постель и ночную рубашку.
Она понимающе кивнула. На кухне я разделся по пояс, и Линоза добросовестно окатила меня из ведра. Из левой комнаты доносился рыдающий бас Охтании, который действовал мне на нервы.
Я вошел туда. Ластер сидел на диване и держал Астафею за руку, она смотрела перед собой изумленно-жутким взглядом, ничего еще не видя и всё еще пребывая где-то там. Наконец она узнала Ластера, а потом и меня. И как будто даже испугалась этого.
— Всё будет хорошо, — сказал он ласково, — ты жива, а это главное, теперь мы улетим домой, и всё будет хорошо. Успокойся.
— Этого не может быть, — проговорила она как под гипнозом, — потому что я… я же умерла! Я мертва! Так не бывает!
— Ты жива!
Это сказала Эска. Она резко подошла к Астафее, опустилась перед ней на колени и страстно заговорила:
— Ты жива, девочка, не говори так никогда! Ничего не случилось, ты просто спала, спала, понимаешь? А сейчас ты проснулась, и мы все с тобой. Мы любим тебя, ангел мой… Ты живая! Посмотри, какие теплые у тебя руки, посмотри, какая нежная у тебя кожа, послушай, как бьется твое сердечко! Разве ты умерла? Ты самая живая и самая прекрасная…