Москва в лесах
Шрифт:
У них никогда нет времени, чтобы принять и выслушать рабочего. Такие люди изо всех сил отгораживаются от людей спецсвязью, правительственными телефонами, табличками, охраной, секретаршами, аппаратом помощников, советников, ничего не решающих. Удивительно быстро наша демократическая элита переняла навыки и повадки партийной номенклатуры. При этом не остановилась на достигнутом, явила всем начальственные "блага" в гипертрофированных уродливых формах.
Рабочий человек у нас плохо защищен. Я еще в институте понял, будучи на практике в шахтах, первая обязанность руководителя - заботиться о рабочем. Если начальник о нем не побеспокоится - никто его не поддержит. Секретаршу, шофера, помощника всегда может прикрыть непосредственный шеф. У станка стоят сотни людей, один
Еще тогда взял за правило: если простой человек к тебе обращается, нужно очень внимательно отнестись к его просьбе. Редко рабочий так просто пойдет что-то просить. С тех пор я твердо стою на этой позиции. Первое, что сделай: не откажи человеку, выслушай его; второе: не подойди формально к решению его проблемы, найди выход из тупика; в-третьих: частичку своей души вложи в это решение; в-четвертых: если чувствуешь, творится полнейшая несправедливость, сделай все, чтобы ее устранить немедленно. Тогда люди поверят в тебя, дело, которое ты возглавляешь. Никогда от этих правил не откажусь.
Недавно решался вопрос о сносе дома в центре Москвы. Там в одной из квартир жила многочисленная семья, несколько поколений: старики, их дети со своими семьями. И вроде бы по правилам не получалось, чтобы все эти семьи по отдельным квартирам расселить. Мне говорят - денег нет, возможностей нет. Ну, так можно оправдать любую бездеятельность и бюрократизм. Я объясняю: формально, быть может, и не положено, но что нам важнее пожертвовать сегодня тремя квартирами или вырастить достойных граждан, не каких-то пьянчуг или больных людей? Надо подумать, надо поработать, не отказывать, помочь...
Здесь твердая линия должна быть: если уж наше государство сделало народ великой страны нищим, бедным, нуждающимся в самом необходимом, нормальном человеческом жилье, то сегодня нам надо это положение искоренять не на словах. Такая линия, жесткая и однозначная, не только у меня, но и у всех руководителей города во главе с мэром Москвы Юрием Лужковым.
А идеи Маркса и Ленина, несмотря на провал попытки построить коммунизм в СССР и странах Восточной Европы, долго будут жить в умах людей. Не все так просто: равенство и социальная справедливость много значат для каждого. Это один из канонов христианства, веры, владеющей умами миллионов людей на планете. Историческая ошибка наших коммунистов состоит в том, что вопреки Марксу они под водительством Ленина взялись претворять его идеи в России после трех лет мировой войны, в обстановке гражданской войны, голода и разрухи, чему во многом поспособствовали. Если бы, как предполагал Маркс, победила бы революция в нескольких передовых в индустриальном отношении капиталистических странах, в частности, в Германии, все могло бы случиться по-другому.
* * *
После школы с ее обязательной дисциплиной, понуканием и занудством учителей, институт мне казался запорожской вольницей. Практически свободное посещение лекций, самостоятельность в учебе, семинары по выбору, диспуты, кружки - все это для вчерашнего школьника, стоявшего навытяжку перед педагогом, ошарашивало.
Никогда не забуду первый день в институте, когда мы всем курсом разместились в просторной аудитории, расположенной амфитеатром. Праздничное, приподнятое настроение, все сдали экзамены, не провалились. Мы - студенты! Мы - студенческое братство! Перед нами выступают профессора, известные ученые. Их имена значатся на обложках учебников, они удостоены высших наград и премий.
На нашем курсе оказалось много солидных, по сравнению со мной, молодых мужчин, повидавших жизнь, поработавших на производстве, знавших цену куску хлеба. И это мне льстило. Я, еще юнец, оказался рядом не с вчерашними школьниками-сопляками, а с настоящими мужчинами!
Прибавляло гордости и то, что на нашем курсе оказалось много иностранцев - из Болгарии, Чехословакии, Польши, Китая, Северной Кореи. С некоторыми из них я подружился, особенно с одним прилежным корейцем.
И девушки произвели на меня неотразимое впечатление. Они оказались не скучными бухгалтерами, замухрышками, как мне первоначально казалось, а просто красавицами, одна краше другой. Я был
счастлив! Впереди предстояли пять прекрасных лет учебы и практики вместе с моими новыми товарищами по профессии. Зачем же я противился, не хотел поступать на этот факультет?Вот тогда впервые у меня возникло осознанное желание - быть первым в учебе и в общественной жизни. Учился старательно, экзамены сдавал на отлично, получал повышенную стипендию. Кто бы мог подумать такое обо мне, когда меня исключали из школы, не принимали в комсомол?
Ходил с оперативным отрядом по улицам, наблюдал за порядком. Стал членом культкомиссии, увлекался танцами, спортом. Любил погулять, кутнуть, все студенческое было мне в радость. С удовольствием вспоминаю время учебы, жизнь в студенческом коллективе. Никогда не забуду красивый, добротный и ухоженный дом - здание института со статуями шахтеров на фронтоне. Студенческая братва звала статуи "единственно-непьющими". Мы проходили под этими вечными трезвенниками на очередной вечер с бутылкой "черноголовой" водки на троих. У этой самой дешевой водки горлышко закупоренной бутылки покрывалось черным варом. На "белую головку", "белогвардейскую", как мы ее называли, денег не всегда хватало.
Весело подмигивая статуям, отдавая им салют, мы спешили в какую-нибудь пустую аудиторию. Там наспех выпивали содержимое бутылки, закусив килькой или бычками в томате из консервной банки, кусочком черного хлеба с солью. И бежали на танцы. К нашей трапезе часто присоединялись сокурсницы, знакомые девушки с других курсов и факультетов. Бодрые, шумные, веселые, полные сил и молодого задора, мы могли протанцевать всю ночь. А утром, в восемь, быть на первой лекции. Случалось, вообще не расходились по общежитиям и домам после такого веселья, переходившего плавно в занятия... Все было словно в песне: "Как молоды мы были, как искренне любили..."
Кружилась пять лет институтская карусель, не останавливаясь. Мелькали как при ускоренной киносъемке лица, встречи, книги, пластинки, спортплощадки, вокзалы... Оттуда уезжали друзья на каникулы и практику.
Она была совсем не там, где мне пришлось строить...
* * *
Тогда у меня мысли не было, что я, горняк-экономист, займусь делом, которое становилось после прихода к власти Хрущева главным в Москве. За пять лет, пока учился на Большой Калужской, произошла революция в градостроительстве. Пришел конец сталинской архитектуре социалистического реализма. Она задела своим крылом фасад нашего Горного института, украсила его портиком и помянутыми скульптурами шахтеров.
Никаких портиков, украшений, никакой скульптуры! Долой излишества! На смену фасадам с колоннами, фризами, лепниной пришли фасады голые, без всякой архитектурной одежды, как говорит Юрий Михайлович, "плоскомордые". Мне, как и ему, этот стиль не по душе.
Ведущей фигурой в градостроительстве стал не зодчий, мэтр, художник и артист, какими были Щусев, Жолтовский, Иофан, Гельфрейх. На первый план вышел на их место инженер, конструктор, владеющий чертежными инструментами. Героями тех дней, чьи фамилии не сходили со страниц газет, творивших новых кумиров, любимцев партии, были инженеры В. П. Лагутенко и Н. Я. Козлов, заслужившие золотые звезды Героев Социалистического труда. Один из них прослыл автором метода изготовления тонкостенных железобетонных панелей в касетно-формовочных машинах. Другой - заслужил почести как автор метода производства все тех же тонкостенных панелей на прокатном стане с применением вибрирования.
Хрущев назвал Лагутенко "первой ласточкой, прилетевшей к нам после холодной зимы". Он раньше всех из инженеров-практиков пришел с новыми конструктивными идеями, которые Никита Сергеевич ждал от специалистов. Вслед за ним на зов трубы Хрущева откликнулись другие инженеры. Их усилиями создана современная отечественная технология сборного железобетона в градостроении.
На строительной выставке в Москве Хрущев однажды увидел плиту-перегородку на полную комнату. Никита Сергеевич ходил вокруг этой плиты и поглаживал ее как живое существо, любуясь конструкцией. О такой он мечтал. То была плита инженера Козлова.