Москва в лесах
Шрифт:
Я был завсегдатаем улицы Горького. Это давало повод в институте считать меня зараженным буржуазной моралью, не принимать в комсомол. В школе, куда я перешел, будучи исключенным из другой школы, этой чести меня также не удостоили.
В институт я поэтому поступил "беспартийным" в числе немногих, не имевших в кармане комсомольского билета с профилем Ленина. Об этом тогда я не очень тужил, ибо видел вокруг себя много пустозвонных комсомольских вожаков. Эти ребята не гнушались лжи, желания пустить пыль в глаза, выслужиться перед партийным и институтским начальством. Мне это претило.
В то же время революционно-ниспровергающим духом заражен не был, в освободители народа от гнета коммунизма себя не готовил. В подпольных кружках,
* * *
Мне кажется, многие известные по учебникам истории революционеры, кумиры масс, вожди, диктаторы - просто-напросто психически нездоровые люди. "Двести тысяч отрубленных голов обеспечат нам покой, свободу и счастье" это провозгласил вождь Французской революции Марат. При жизни его называли в газетах "Другом народа", что не помешало Шарлотте Корде зарезать трибуна в ванне, в знак мести за пролитую кровь. Именем Марата в нашей стране называлось все - от колхоза до обувной фабрики. Когда я впервые очутился в Париже, то был очень удивлен. Оказалось, там революционер, такой известный в СССР, забыт. На улице, где он жил, не оказалось даже скромной мемориальной доски.
Где, в каком бреду люди, подобные Марату, вообразили, что они вправе решать, кто достоин жить, а кто должен умереть, что полезно для блага народа, что вредно? Эти вожди, как представляется мне, заражают болезненными, бредовыми идеями других. Эта болезнь, как эпидемия, охватывает все общество, нарастает и, в конечном счете, обрушивается на самих зачинателей смертоносной революции или большой войны. Так произошло и во Франции, где большинство вождей революции кончили жизнь на гильотине. Так произошло в нашей стране, где вожди Октября получали пулю в затылок в подвалах Лубянки.
В молодости у меня возникла непереносимость к политике. Быть может, это произошло на наследственно-подсознательном уровне, ведь отец-то мой был, как говорил Маяковский, "революцией мобилизованный и призванный". И этой же революцией раздавленный, битый и напуганный до смерти. Я, очевидно, вкусив с детства горечь революционного похмелья, выработал стойкий иммунитет ко всяким революционным брожениям.
Конечно, в прошлом я так все четко, как сейчас, не осознавал. Это мои сегодняшние мысли и настроения. В институте меня просто в сторону политики не тянуло. Хотя многие сокурсники были очень политизированы. Увлечение политикой усилилось после развенчания культа Сталина. Многим тогда казалось, наступила эпоха полной правды и разоблачения преступлений советского страшного прошлого.
Событием нашей студенческой жизни стал приезд в институт и выступление в переполненном Актовом зале тогда очень популярного писателя Ильи Эренбурга. Это он дал послесталинскому времени определение "оттепель".
Говорил Эренбург увлекательно о демократии, свободе. Выступал он эмоционально, страстно во внимавшей каждому слову аудитории. Мало таких европейски образованных ораторов оставалось тогда жить в Советском Союзе. Те, кто не эмигрировал, не погиб в тюрьмах и лагерях, молчали, забившись в углы коммунальных квартир.
Эренбург в годы войны с Германией вдохновлял миллионы - на фронте и в тылу - статьями в "Красной Звезде" и "Правде". После Победы слыл "борцом за мир", ему позволяли ездить и выступать по всему свету, доказывая за границей преимущества социализма, наличие в СССР демократии и отсутствие антисемитизма. Никто так хорошо не писал статьи, как Илья Григорьевич, автор стихов, романов не столь популярных, как его публицистика.
Однако именно этот выдающийся публицист играл при Сталине незавидную роль, подобную той, которую выполняет резвый баран-вожак на мясокомбинате. Его пускают первым бежать к месту забоя, увлекая за собой стадо. И единственному из обреченных приоткрывают дверцу из убойного загона.
Вожак оттуда выбегает, остальные, вовлеченные им в эту гонку, превращаются в мясо и кости.Некоторых энтузиастов-студентов увлек за собой тогда Илья Эренбург. Завороженные его красноречием, они устремились в политику, как те бараны за вожаком. За ошибку расплатились жестоко. Их исключили из комсомола и института, им сломали жизнь в самом начале. Наш студент Борис Беленький и его друзья, по-юношески поверив в "оттепель", грядущее лето, захотели реализовать слова в дела! Они начали создавать нечто вроде партии и оказались между молотом и наковальней госбезопасности.
* * *
Оглядываясь на прошлое, нельзя не заметить странное явление, некую закономерность. Стоит истории сделать очередной зигзаг или поворот, как люди, которые были идеологами, теоретиками предыдущей эпохи, мгновенно меняют кожу. Они выступают как глашатаи совершенно противоположных суждений и мнений. И утверждают новые концепции с тем же пылом и жаром, с каким недавно воевали, объявляя эти же концепции ревизионистскими и реакционными.
Я не имею в виду тех, кто, занимая руководящий пост в народном хозяйстве, подчинялся установившимся правилам игры и повторял на партсобраниях общепринятые идеологические догмы. Нет, я говорю об идеологах. Такого хамелеонства с их стороны не понимаю и не принимаю. Конечно, человек - существо не статичное. Он постоянно развивается, растет, обновляется. И может в результате осмысления жизни, обогатившись практическим опытом, прийти к другим выводам, понять, что ошибался в молодости, пропагандировал ложь, травил и притеснял правых, возвышал людей пустых и ничтожных.
Но как тогда с таким пробудившимся новым пониманием оставаться на прежнем посту, сохранять неправедным путем полученные титулы, продолжать поучать других?
Представим невероятное: вдруг выясняется, комплекс зданий, за возведение которого я получил, скажем, орден или Государственную премию, построен неправильно. Его возвели по моим расчетам на непригодном фундаменте, через какое-то время он должен рухнуть. Пример, конечно, абсурдный: такого нет, не было и, естественно, никогда не будет. Но неужели, случись такое, я продолжал бы, как ни в чем не бывало, подписывать свои работы "лауреат Государственной премии", продолжать возглавлять строительный комплекс Москвы? И учить других, как надо строить?
А у обанкротившихся идеологов получается так, как у руководителей нашего злополучного футбола. Да, проигрываем, уступаем далеко не самым сильным соперникам, отстаем в технике, стратегии, тактике, не умеем хранить настоящие футбольные таланты... Спортивное руководство все это всякий раз на словах признает, но остается при руководящих должностях, высокой зарплате и комфортной жизни. Обо всем говорим, ничего не скрываем, но ничего не меняем.
Так мы далеко не уедем. Нет, провалился, не сумел поставить дело, выполнить обещанное - уходи, кто бы ты ни был - директор или президент! Вся перестройка, по-моему, должна была в том состоять, чтобы найти и поставить на свое место деловых, любящих и знающих свою работу людей. Не давать власть "реформаторам", которые подсовывают нам проекты и программы, ничего общего с реальностью не имеющие, выдуманные в кабинетах за чашкой кофе с коньяком.
Жизнь, построенная на простых и ясных для каждого деловых отношениях, продиктует нам, в конце концов, необходимые законы и установления.
Самое опасное - выдумывать идеальные конструкции человеческого бытия. А затем пытаться силой и волевым давлением проталкивать их в жизнь, "осчастливливая", как точно сказал Борис Пастернак, людей. Эта мания "осчастливливания" народа так въелась в умы лидеров, что они не думают о сиюминутных нуждах трудового человека, конкретного работяги. На все и на вся они взирают с олимпийского бугра своей должности, помешавшись на громаде планов типа обвальной приватизации и поголовной ваучеризации.