Москва в лесах
Шрифт:
В свое время такой силой и символом "России молодой" предстал город Петра на Неве. Замечательно построенный этот дом живет столетия и характеризует образ, характер, культуру, идеалы его заказчиков.
Этими заказчиками в прошлом были в Москве чаще всего частные лица. Лучшие здания в городе историки, архитекторы наделяют именами первых владельцев: "Пашков дом" на Моховой, "Дом Черткова" на Мясницкой, "Дом Голицыных" на Знаменке... Эта традиция прервалась в 1917 году. И возобновилась в 1991 году.
Бараки, коммунальные квартиры советской эпохи отравили души людей смрадом
Никакой силой человека, покинувшего коммуналку и "хрущобу", обретшего дом, коттедж, квартиру в доме эксклюзивного жилья или квартиру в доме муниципальном, не загонишь обратно туда, откуда мы ушли.
Никакой силой человека, заимевшего участок и вложившего свой труд в эту землю, не заставишь отдать ее обратно. Человека, начавшего свободную, полную риска и надежды предпринимательскую и хозяйственную деятельность, не заставишь вновь стать работником, послушно выполняющим то, что ему прикажут. В этом сила нашего времени, в этом его жизненный стержень, будущность. В этом его прелесть и радость.
Если мы хотим вслед за Москвой, по ее примеру возродить всю Россию, то нельзя снижать темпов строительства нашего Дома. Только на этом пути возможно обновление души и тела народа.
* * *
Часто слышу: "Писателем надо родиться!", "Музыкантом надо родиться!", "Хирургом надо родиться!", ну, и так далее. По-моему, и руководителем надо родиться. Это способность врожденная.
Почему одного слушают, подчиняются, указания его с охотой выполняют, а другого - нет? В чем секрет? Есть ли у меня такая способность? Если есть, то унаследованная от отца. Поначалу я не задумывался над этим свойством характера, пользовался им как даром. С годами, поднимаясь по служебной лестнице, начал анализировать и развивать врожденную способность.
В самом начале службы, когда я был назначен горным мастером добычного участка, рабочие пришли жаловаться на меня. Куда ходили с жалобами? В партком шахты!
Там вдруг узнали: приехал из Москвы новый мастер, ко всему придирается, все проверяет и всех по-еврейски ругает. Не понимаем, что говорит, но чуем нутром, кроет нас! Мы с ним работать не желаем!
Вызвали меня в партком. Портрет Ленина, фотографии членов Президиума ЦК на стене, красной скатертью накрыт канцелярский стол. В его торце сидит секретарь парткома, по обе стороны от него - заместители секретаря, члены парткома, профсоюзные деятели, начальники всякие. Тишина, какая-то торжественность даже. Все смотрят на меня молча, разглядывают. Начался холодный такой разговор, чуть ли не допрос. Что это, мол, за космополитизм-сионизм, почему не говорите с рабочим классом на понятном ему языке?
В 1949 году я после такого разбирательства, обвинений в космополитизме и сионизме, да еще выдвинутых рабочими, отправился бы куда подальше. Но время-то наступило хрущевское. Потому страха я не ведал и, спокойно выслушав секретаря парткома, не стал, как ожидали от меня, оправдываться, каяться, признавать
партийную критику. А неожиданно для всех собравшихся рассмеялся. И рассказал, что по-еврейски я матом не ругаюсь, по-еврейски ни в зуб ногой. И если бы вздумал материться, то сделал бы это на родном моем языке - русском.А как не ругаться! Непорядков на участке - тьма. С ними и борюсь. Делаю замечания без мата. Кому-то это очень не нравится, привыкли к нарушениям. Люди не соблюдают элементарных правил техники безопасности. Если что случится, я первый буду в ответе!
На этом обсуждение закончилось. И с рабочими я объяснился. Меня вскоре отметили поощрением. Шахтеры после того конфликта стали относиться ко мне подчеркнуто уважительно, подтянулись, стали работать старательней. Они почувствовали мое к ним уважение и отвечали взаимностью.
Поселок Ватутино, где я начал шахтерскую службу, был настолько мал, что не на всякой карте его сыскать. Он в Звенигородском районе Черкасской области Украины. Городок рабочих и служащих Ватутинского треста. Один буроугольный разрез и обогатительная фабрика, куда людей из поселка доставляли небольшим местным поездом, называвшимся "Рабочим". Он уходил в рейс к началу смен днем, утром и вечером. Шахтеры работали круглые сутки, в три смены, под лозунгом: "Даешь стране угля!"
Кто бы мог подумать тогда, что угольные шахты в наше время станут нерентабельными, а обжитые ухоженные поселки - источниками социальных взрывов. Шахтеры, получавшие за свой тяжелый труд более высокую, чем другие индустриальные рабочие, зарплату, привыкли к привилегированному в обществе положению. И вдруг оказались не только без льгот, но и без работы!
Тогда об этом никто в СССР не думал. О проблеме угольной отрасли в Европе, шахтерском движении мы знали из газет, повествовавших о бесправном положении рабочего класса при капитализме...
* * *
Для нас с Мартой то было романтическое время. Нам по 22 года. Я горный мастер. То была первая ступенька на служебной лестнице, на которую я встал после пяти лет института. Себя чувствовал, как мой старший брат, лейтенантом начавший службу в далеком гарнизоне. Где-то за спиной осталась Москва.
Куда меня направят с дипломом Горного института, я не знал. Но готов был вкалывать где угодно, не только на благодатной земле Южной Украины, но и на Крайнем Севере...
Все сбылось так, как говорил отец. Меня направили не в бухгалтерию, контору, а добывать уголь. Марта получила в плановом отделе должность экономиста.
В ватутинской гостинице, бывшей, по сути дела, благоустроенным общежитием, нам дали комнату. Все удобства в коридоре. Комнату нашу разгородили мы занавеской, получилась двухкомнатная квартира с кухонькой, где стояла печка.
Из чемоданов соорудил для Марты туалетный столик. В спальне у нас стояла кровать и три казенных стула. Сейчас все это показалось бы убожеством, но тогда ущемленными мы себя не чувствовали, были рады нашей каморке. И очень хорошей по тем временам зарплате. Я получал с первых дней 3000 рублей в месяц, Марта - 2000, это в то время, когда обычно молодые специалисты имели оклад 880 рублей. Гостиница обходилась нам почти бесплатно. Продукты в поселке продавались по низким ценам, курица на рынке стоила рубль, десяток яиц - полтинник. Мы ощущали себя Крезами.