Море и рыбки
Шрифт:
– Она сказала, пущай дает молока вволю!– Цыппинг умолк. Вот опять, когда пришлось повторить это вслух...– Штука в том, как она это сказала, неуверенно добавил он.
– А как она это сказала?
– Любезно!
– Любезно?
– Этак с улыбочкой! Да я теперь этого молока в рот не возьму! Мне жить еще не надоело! Маманя была заинтригована.
– Что-то я не пойму...
– Это вы собаке старого Гоппхутора скажите, - буркнул Цыппинг. Гоппхутор из-за хозяйки Хмурри робеет прогнать бедолагу! Вся семья с ума спрыгнула! Сам стрижет, жена вострит ножницы, а оба пацана
Терпеливые расспросы мамани помогли пролить свет на ту роль, которую сыграл во всем этом "Возстановитель волосъ".
– И он дал собаке...
– Полбутылки, госпожа Огг.
– Хоть Эсме и написала на этикетке "по махонькой ложечке раз в неделю"? Да ведь даже тогда приходится носить просторные штаны!
– Он сказал, что насмерть перепугался, госпожа Огг! Я это вот к чему: чего ей надо? Наши жены детишек из дому не выпускают. Потому - а ну как она им улыбнется?
– Ну?
– Она же ведьма!
– И я тоже. И я им улыбаюсь, - напомнила маманя Огг.– А они за мной хвостом таскаются, дай да дай конфетку!
– Да, но... вы... то есть... она... то есть... вы не... то есть того...
– Эсме - хорошая женщина, - объявила маманя. Здравый смысл заставил ее добавить: - По-своему. В лощине наверняка есть вода, и корова Цыппинга будет отлично доиться, и коли Гоппхутор не желает читать этикетки на бутылках, тогда он медный лоб, а кому пришло в голову, будто Эсме Громс-Хмурри способна проклясть ребенка, у того мозгов не больше, чем у земляного червя. Изругать на все корки - это да, она их с утра до ночи костерит. Но проклясть - нет. Она на такие мелочи не разменивается.
– Да, да, - простонал Цыппинг, - но это неправильно, вот что. Ее, вишь ты, любезность одолела, а человек со страху ног под собой не чует!
– И рук, - мрачно добавил Шпигль.
– Ладно, ладно, я разберусь, - пообещала маманя.
– Нельзя обманывать ожидания, - слабым голосом сказал Цыппинг.– Это действует на нервы.
– А мы приглядим за вашим ап...– начал Шпигль и вдруг попятился, держась за живот и тяжело, с хрипом, дыша.
'- Не обращайте внимания, это он от расстройства, - сказал Цыппинг, потирая локоть, - Травки собирали, госпожа Огг?
– Угу, - промычала маманя, торопливо углубляясь в завесу листвы.
– Так я пока затушу огонь, ладно?– крикнул Цыппинг.
Когда запыхавшаяся маманя Огг показалась на тропинке, бабаня сидела перед своей избушкой и копалась в мешке со старой одеждой. Вокруг были разбросаны одеяния не первой свежести.
В довершение бабаня напевала себе под нос. Маманя Огг забеспокоилась. Та бабаня Громс-Хмурри, которую она хорошо знала, не одобряла музыку.
При виде мамани бабаня улыбнулась - по крайней мере уголок ее губ пополз вверх. Тут уж маманя встревожилась не
на шутку. Обычно бабаня улыбалась, только если какого-нибудь мерзавца настигала заслуженная кара.
– Ах, Гита, как я рада тебя видеть!
– Эсме, ты часом не приболела?
– Никогда не чувствовала себя лучше, дорогая.– Пение продолжалось.
– Э... тряпки разбираешь?– догадалась маманя.– Собралась наконец сшить одеяло?
Бабаня
Громс-Хмурри твердо верила, что в один прекрасный день сошьет лоскутное одеяло. Однако эта работа требует терпения, а потому за пятнадцать лет бабане удалось сметать всего три лоскута. Но она упрямо копила старую одежду. Так делают многие ведьмы. Это их общая слабость. У старых вещей, как и у старых домов, есть душа. И если одежка не ползет под руками, ведьма не в силах с ней расстаться.– Оно где-то здесь, - бормотала бабаня.– Ага, вот... Она гордо взмахнула платьем. Когда-то оно было розовым.
– Так и знала, что оно тут! Можно сказать, ненадеванное. И мне почти впору.
– Ты хочешь его носить?– охнула маманя. Пронзительный взгляд синих бабаниных глаз обратился на нее. Маманя с огромным облегчением услышала бы в ответ что-нибудь вроде "Нет, с маслом съем, дура старая". Вместо этого ее подруга смягчилась и с легкой тревогой спросила:
– Думаешь, мне не пойдет?
Воротничок был отделан кружевом. Маманя сглотнула.
– Ты обычно носишь черное, - напомнила она.– Даже капельку чаще, чем обычно. Можно сказать, всегда.
– И это - душераздирающее зрелище, - рассудительно ответила бабаня. Не пора ли принарядиться?
– Да ведь оно такое... розовое.
Бабаня отложила платье в сторону. К ужасу мамани, она взяла ее за руку и серьезно сказала:
– Знаешь, с этими Испытаниями я, пожалуй, повела себя как самый настоящий пес на сене. Гита...
– Сука, - рассеянно обронила маманя Огг. На мгновение бабанины глаза вновь превратились в два сапфира.
– Что?
– Э... сука на сене, - пробормотала маманя.– В смысле "собака". А не "пес".
– Да? И верно. Спасибо, что поправила. Ну вот я и подумала: пора мне немного уступить. Пора вдохнуть уверенность в молодое поколение. Надо признать, я... была не очень-то любезна с соседями...
– Э-э...
– Я попробовала стать любезной, - продолжала бабаня.– Досадно, но приходится признать: я хотела как лучше, а вышло...
– Любезничать ты никогда не умела, - вздохнула маманя. Бабаня улыбнулась. В ее взгляде, хоть и решительном, маманя не сумела высмотреть ничего, кроме искренней озабоченности.
– Может, со временем научусь, - предположила бабаня. Она ласково похлопала маманю по руке. Маманя уставилась на свою руку так, словно ту постигло нечто ужасное, и выдавила:
– Просто все привыкли, что ты... с характером.
– Я, пожалуй, сварю для праздника варенье и напеку кексов, - сказала бабаня.
– Угу... Это дело.
– Нет ли в поселке больных, кого нужно навестить? Маманя уставилась на деревья. Все хуже и хуже! Она порылась в памяти, пытаясь припомнить кого-нибудь, кто занемог достаточно тяжело, чтобы нуждаться в дружеском визите, но еще был бы в силах пережить потрясение от явления бабани Громс-Хмурри в роли ангела-хранителя. По части практической психологии и наиболее примитивных сельских оздоровительных процедур бабане не было равных; честно говоря, последнее удавалось ей даже на расстоянии, ибо многие разбитые болью бедолаги поднимались с постели и отступали - нет, бежали перед известием, что бабаня на подходе.