Море и рыбки
Шрифт:
– Мне хотелось бы отблагодарить вас за это. Уж очень она радовалась, продолжала бабаня голосом, который ее хорошим знакомым, к их великому изумлению, показался бы поразительно мелодичным.– Она много и хорошо трудилась, пришла пора воздать ей должное. Вы замечательно придумали. Вот вам небольшой подарочек...– Гоппхутор отскочил назад: бабанина рука проворно нырнула в карман передника и извлекла оттуда какую-то черную бутылочку.– Это большая редкость - уж очень редкие травы сюда входят. На редкость редкие. Необыкновенно редкостные травы.
Наконец
– Э... премного благодарен. Бабаня чопорно кивнула.
– Благословен будь этот дом!
Она развернулась и пошла по тропинке прочь.
Гоппхутор осторожно закрыл дверь, с размаху навалился
на нее всем телом и рявкнул на жену, наблюдавшую за ним
с порога кухни:
– Собирай манатки!
– Это еще с каких дел? Вся наша жизнь тут прошла! Нельзя все бросить и удариться в бега!
– Лучше в бега, чем обезножеть, глупая ты баба! Чего ей от меня понадобилось? Чего?! От нее сроду никто доброго слова не слыхал!
Но жена Гоппхутора уперлась: она только-только привела дом в приличный вид. К тому же они купили новый насос. Есть вещи, с которыми нелегко расстаться.
– Давай-ка посидим, спокойно и подумаем, - предложила она.– Что в этом пузырьке?
Гоппхутор держал бутылочку на отлете.
– Неужто ты хочешь это выяснить?
– Да не трясись ты! Она ведь ничем не грозилась, верно?
– Она сказала "благословен будь этот дом"! По мне, так звучит очень даже грозно! Это ж бабаня Громс-Хмурри, не кто-нибудь!
Гоппхутор поставил бутылочку на стол, и супруги уставились на нее, настороженно пригнувшись, готовые в случае чего кинуться наутек.
– Здесь написано "Возстановитель волосы", - сказала Гоппхуторша.
..- Обойдусь!
– Она потом спросит, помогло или нет. Она такая.
– Если ты хоть на минутку возомнила, будто я...
– Можно попробовать на собаке.
– Вот славная скотинка!
Уильям Цыппинг очнулся от грез и оглядел пастбище. Он сидел на доильной скамеечке, а его пальцы словно сами собой теребили коровьи сосцы.
Над изгородью показалась остроконечная черная шляпа. Уильям вздрогнул, да так, что надоил молока себе в левый башмак.
– Что, хороши удои?
– Да, госпожа Громс-Хмурри!– дрожащим голосом промямлил Уильям.
– - Вот и славно. Пускай эта корова еще долго дает так же много молока. Доброго тебе дня.
И остроконечная шляпа поплыла дальше. Цыппинг уставился ей вслед. Потом он схватил ведро и, поскальзываясь на каждом шагу, бегом кинулся в хлев и начал
громогласно призывать сына.
– Хламми! Спускайся сию минуту!
На краю сеновала показался Хламми с вилами в руке.
– Чего, папаня?
– Сейчас же веди Дафну на рынок, слышишь?
– Чего-о? Она же лучше всех доится!
– Доилась, сын, доилась! Бабаня Громс-Хмурри ее только что прокляла! Продай Дафну побыстрей, покуда у ней рога не отвалились!
–
А чего бабаня сказала?– Она сказала... она сказала... "пущай эта корова еще долго доится"...– Цыппинг замялся.
– Что-то не похоже на проклятие, папаня, - заметил Хламми.– То есть... ты-то клянешь совсем по-другому. А так, по-моему, даже неплохо звучит.
– Ну... штука в том, как... она это сказала...
– А как, папаня?
– Ну... этак... бодро.
– Да что с тобой, папаня?
– Штука в том... как...– Цыппинг умолк.– В общему неправильно это, обозлился он.– Неправильно! Нет у нее права разгуливать тут такой довольной. Сколько ее помню, рожа у нее всегда была кислая! И в башмаке у меня полно молока!
В тот день маманя Огг решила посвятить часть времени своей тайне самогонному аппарату, спрятанному в лесу. Это был самый надежно оберегаемый секрет в королевстве, поскольку все до единого ланкрастерцы точно знали, где происходит винокурение, а секрет, оберегаемый сразу таким множеством народу, - это и впрямь огромный секрет. Даже король знал, но притворялся, будто ему невдомек: это позволяло ему не допекать маманю налогами, а ей - не отказываться их платить. Зато каждый год на Кабаньи Дозоры его величество получал бочонок того, во что превращался бы мед, не будь пчелы убежденными трезвенницами. В общем, все проявляли понимание и чуткость, никому не нужно было платить ни гроша, мир становился чуточку счастливее, и никого не поносили последними словами.
Маманя дремала: приглядывать за самогонным аппаратом требовалось круглосуточно. Но в конце концов голоса, настойчиво выкрикивающие ее имя, ей надоели.
Конечно, никто не сунулся бы на поляну - это было бы равносильно признанию, что местонахождение аппарата известно. Поэтому они упорно бродили по окружающим кустам. Маманя продралась сквозь заросли и была встречена притворным изумлением, которое сделало бы честь всякому любительскому театру.
– Чего вам?– вопросила она.
– Госпожа Огг! А мы гадали, уж не в лесу ли вы... гуляете, - сказал Цыппинг. Прохладный ветерок разносил ароматы едкие, как жидкость для мытья окон.– На вас вся надежда! Ох уж эта хозяйка Хмурри!
– Что она натворила?
– Расскажи-ка, Шпигль!
Мужчина рядом с Цыппингом живо снял шляпу и почтительно прижал ее к груди жестом типа "ай-сеньор-на-нашу-деревню-напали-бандитос".
– Стало быть, сударыня, копаем мы с моим парнишкой колодец, а тут она...
– Бабаня Громс-Хмурри?
– Да, сударыня, и говорит...– Шпигль сглотнул.– Вы, говорит, не найдете здесь воды, добрый человек. Поищите лучше, говорит, в лощине возле старого ореха! А мы знай копаем. Дак ведь воды-то и впрямь ни капли не нашли!
– Ага... и тогда вы пошли копать в лощине у старого ореха?– ласково спросила маманя. Шпигль оторопел.
– Нет, сударыня! Кто знает, что мы бы там нашли!
– А еще она прокляла мою корову!– встрял в разговор Цыппинг.
– Правда? Что же она сказала?