Марьяж
Шрифт:
Я думаю, что она заложница своего образа, но, несмотря на это, она продолжает меня очаровывать. Ее описания Индии – это набор самых общих банальностей, какие только известны об этой стране. Что-то подобное я слышал от своей учительницы английского в средней школе – от синьоры Перу – уроженки Сардинии, безнадежно влюбленной в Азию и все азиатское. Казалось, что она говорит теми же словами: «дети выпрашивают у тебя ручки, сточные канавы под открытым небом, очистительное купание в купели Ганга…». Но я уверен, что то благоговение и вера в свою правоту, с которыми Марина все это говорит, неподдельные. Она вложила всю себя в это путешествие, слушаешь ее – и веришь. Впрочем, самым ярким ее воспоминанием оказались вовсе не одетые в лохмотья детки, а серебряный браслет, чем-то напоминавший вещицу в стиле барокко, который – она подчеркнула – я вырвала у одной женщины, просившей милостыню; мне показалось неуместным, что такое красивое украшение носит такая опустившаяся женщина, и я сделала ей предложение,
На выходе из ресторана она оперлась на мою руку. Мы шли по узким улочкам района Монти[13] среди припаркованных машин, ощущая странную легкость. И вдруг, глядя на ее сумку – конечно же, от Prada, – которую она несла на согнутой руке, как носили моя бабушка или Маргарет Тэтчер в восьмидесятые, на ее непропорционально высокие каблуки, из-за которых она не могла быстро идти, на ее идеально уложенные волосы и телевизионный грим – я поймал себя на мысли, что это выглядит слишком уж искусственно. Сколько же ей лет? Наверное, под сорок, – подумал я, но инстинктивно отогнал от себя эту мысль. Ее поведение было неоднозначным – как и мое мнение о ней. За то недолгое время нашего знакомства она внезапно превращалась из слабой девочки, нуждающейся в защите, в женщину – эмансипированную карьеристку или просто женщину с прошлым, но при этом не мужеподобную, а обладающую исключительно женскими качествами, такими как красота и внешняя наивность. Такая женщина действует на мужчин успокаивающе, она не так агрессивна, как остальные, и достаточно упряма, чтобы не отказывать себе в радости быть романтичной.
Мы идем в бар дель Фико на пьяцца Навона,[14] ей хочется прогуляться. Как настоящий стратег, я привел ее поближе к своей «холостяцкой конуре». Мы проходим мимо нее, и я, показывая на свой дом, невзначай приглашаю ее зайти что-нибудь выпить, а она, с видом, как будто отчитывает ребенка, укравшего конфету, отвечает мне сухим нет – она довольна, что получила предложение, но не собирается сдаваться, хотя выражение ее лица говорит об обратном. Я проглатываю эту пилюлю и начинаю излучать полное безразличие, как будто и вправду всего лишь хотел показать ей обстановку своей комнаты и не более того.
Мы продолжаем прогулку по пьяцца Навона, как всегда наводненной людьми. Химическая связь между нами не разорвана этим ее нет, которое вызвало бы у меня исключительно смех, если бы не означало, что легкие пути для меня закрыты. В тот вечер Марина казалась персонажем комикса – в странной шляпе и с тысячью сменяющих друг друга выражений лица.
Мы стояли перед ее домом, выпитый алкоголь значительно снизил напряжение между нами. Я пытался придумать, что бы такое сделать, чтобы вечер не закончился, но не забывал ее сухое нет у дверей моего дома. И тут она, растягивая слова – не то от опьянения, не то от удовольствия, – говорит: Андреа, а хочешь травяного чаю? Прошла лишь одна секунда, за которую до меня дошло, какой такой травяной чай, – и с той же решимостью, с какой она задала вопрос, я – на долгом выдохе – сказал да. Я смотрю на нее, пока она идет к подъезду, – своей неповторимой походкой, за которой стоит желание казаться очень женственной, что на самом деле выглядит смешно. Но она настолько уверена в себе, что мое желание трахнуться с ней не угасает.
Мы входим в ее квартиру, не зажигая эти ужасные светильники – этого я бы не перенес! – и она на самом деле начинает возиться с чайником, заваривает травяной чай, который подает мне – не забыв уточнить – в чашках больной родственницы. Воспользовавшись обсуждением возраста тетушки, я прямо спрашиваю, сколько ей лет. Она наклоняет голову вперед и резким движением правой руки откидывает волосы с лица, как бы пытаясь отмахнуться от назойливой мысли, существующей только в ее голове, потом отвечает: мне… тридцать два, как бы извиняясь за свой возраст.
Так вела бы себя женщина, которой исполнилось сорок и которая хочет списать себе лет десять. У меня промелькнула мысль о том, что я поклялся себе не связываться с женщинами старше меня, даже совсем не намного. Я еще помню о долгих и плохо закончившихся романах с коллегами по университету. Стараюсь убедить себя, что мне плевать, успокаиваю себя тем, что ей
оказалось не так много лет, как я думал. Потом поймал ее взгляд, покорно ожидающий моей реакции на неловкую правду о возрасте, и впервые увидел ее по-настоящему естественной. На этот раз беспокойство было искренним. Это была цена за возраст, которую она согласилась заплатить. Она понимала, что с каждым годом платить придется все дороже, и момент расплаты будет все ближе. Чтобы как-то ослабить ее беспокойство, я беру немного театральный тон, и сам не знаю, искренне или иронично, говорю ей: да ладно тебе, мы ровесники, мне недавно стукнул тридцатник. Это слово ровесники так благотворно на нее повлияло, что сравнить это можно было только с эффектом наглого предложения Луки в их первый раз.Уже в следующую минуту мы оказались в ее спальне с индийским ковром у изголовья кровати. Марина позволяет себя раздеть: в моем воображении я представлял ее себе как инициативную женщину, способную на самостоятельную игру. Впервые я столкнулся с проявлением ее консервативности. Потом я пойму, что это качество будет всегда преобладать в ней в критические моменты, потому что консервативность – отличительная черта ее характера.
Несмотря ни на что, она оказалась на удивление горячей, хотя и не собиралась выступать на равных с партнером. Я сам раздевался и ее раздевал. Она не хотела казаться доступной женщиной, стремилась заставить меня хоть на секунду вообразить, что между нами должно было произойти нечто большее, чем просто секс. Но я привык к Марте, бывшей в постели очень требовательной, к ее нежеланию быть ведомой и, если говорить напрямую, нежеланию быть снизу. А с Мариной все было легко, и не надо было терпеть и ждать, пока она начнет получать удовольствие. Она сразу кончила, потом еще и еще. Ее хриплые стоны, то, как она умоляла меня не останавливаться, как повторяла мое имя, извиваясь в долгой сладостной судороге, позволило мне почувствовать себя самым удачливым жеребцом на свете.
Из этой длинной ночи мне особенно хорошо запомнились ее странные манипуляции с моей спиной после секса. Они были почти нежными и походили на танец – ее руки то сжимали мою спину, то разжимали, и это повторялось в ритме сексуальных движений – как будто пережитое только что вместе еще длилось по инерции, словно маятник, который, снижая скорость ударов, не уменьшает их частоты. Эти теплые объятия рук, смыкавшихся на моей спине, оставили ощущение, которое – даже сейчас, когда ее уже нет в моей жизни, – крепко засело в глубине моей памяти как нечто непревзойденное. Я не спрашивал, почему она так делала, просто наслаждался этими ощущениями.
Для нее секс был чем-то священным. Ее ноги и фотография на тумбочке. Ноги у нее были не очень, я вспомнил слова Луки о том, что снизу не то, что сверху, грудь – ее главное достоинство. Но эти слова сразу стерлись из памяти, как только мой взгляд наткнулся неожиданно на черно-белую фотографию ее отца в молодости. Эта вещица из тридцатых годов стояла на тумбочке около Марины, которая лежала, показывая мне свою красивую попку. Казалось, что улыбающийся родитель с глазами, как у дочки, наблюдал за нами. Это – единственное, что выбивалось из стиля Марины. Или это была другая сторона ее жизни?
6
Понимаешь, сегодня вечером меня пригласили друзья, я бы рада взять тебя с собой, но не хочу, чтобы ты что-то не то подумал…
Так, на следующее утро после нашей первой ночи, она балует меня завтраком, приготовленным исключительно из натуральных продуктов и сервированном в винтажной посуде ее родственницы на индийском столе. Одновременно Марина начинает сплетать и расставлять вокруг меня свои тонкие сети. Я, кажется, был для нее заветной мечтой – она постоянно пыталась меня задобрить, говорила, что я ей очень нравлюсь и что ей было очень хорошо. Похоже, она почувствовала, что именно лесть нужна мне сейчас больше всего, и в то же время внимательно и аккуратно готовилась замкнуть огромный круг, заперев меня в своем удивительном мире. (Может, ее объятия после секса тоже были из этой оперы?) В тот момент я еще не догадывался, что все ее поступки были лишь отражением уже начавшейся военной операции по захвату моего свободного пространства: ее друзья внезапно стали моими, ее чувство прекрасного так же внезапно стало моим, и ее планы на будущее неизбежно должны были превратиться в мои. Я должен был все ассимилировать, проглотить все то уникальное, что было связано с Мариной, и сделать это частью себя. Преступная ассимиляция, единственным настоящим виновником которой был не кто иной, как я. Причем иногда я это ясно осознавал.
Добровольно попадая в ее маленькие ловушки, я отвечал банальным:
– А почему я что-то не то подумаю о тебе?
– Потому что мои друзья немного странные.
Я отвечаю в заданной системе:
– Но, Марина, ведь я их уже видел…
– Да, но в этот раз все немного по-другому, – отвечает она с едва заметной улыбкой. – Например, Марианна фотографирует интерьеры, у них с ее бывшим студия, где они снимают мебель для толстых журналов. Прожив вместе десять лет, они оба обнаружили, что их больше интересуют однополые связи. Теперь у каждого свой партнер, сегодня ей исполняется сорок, и она устраивает вечеринку… Это, как бы тебе сказать, не самое приличное место, но она моя подруга, я ей дорожу и… я была бы рада пойти туда с тобой.