Марьяж
Шрифт:
4
В этот вечер ворота произвели на меня уже не такое сильное впечатление, хотя они оставались такими же черными и мрачными, точь-в-точь как в склепе; деревья вдоль дорожки заслоняли неясный свет фонарей, придавая всей атмосфере какой-то мрачный оттенок, который сглаживался благодаря огромному количеству светильников в холле.
Все это не сильно вдохновляло.
Около входной двери, которая была видна от ворот, я увидел Марину. Она заговорщицки улыбалась, в ее глазах заметно проглядывало какое-то странное внутреннее удовлетворение, как будто за то время, что мы не виделись, она приняла насчет меня какое-то важное решение.
Атмосфера вечера мало чем отличалась от прошлого раза, разве что все было менее театральным, свет не таким приглушенным, и все казалось не таким идеальным, но в то же время менее холодным. Даже Марина казалась моложе, макияж был уместнее и не походил теперь на грубый телевизионный
Этим весенним вечером в этом доме все, за исключением нас с Мариной, казались мне застывшими. Перехватывая потерянные и бессмысленные взгляды, я чувствовал только дыханье их тоски. Они пришли, потому что им некуда было себя деть, иначе почему они здесь? Почему у них у всех такой скучающий вид? Это что, теперь так модно? Они нарочно ходят с равнодушным видом? Кажется, они изо всех сил стараются показать, что они уже все знают, даже если это явно не так. Скольких из них по-настоящему что-то интересует? Ведь это привилегированное общество. Они не «римского разлива» – выражение, которое постоянно мелькает в их разговорах, особенно часто его использует Марина, чтобы показать отличие своего дома от других столичных тусовок.
А вот нам с Мариной совсем не скучно – мы без конца улыбаемся и задаем друг другу вопросы. Периодически она что-то говорит мне, хотя в этот момент я ее ни о чем не спрашиваю. Рассказывает о своей двоюродной бабушке, которую она очень любит. Это официальная причина ее возвращения в Рим. На самом деле у нее были долгие и запутанные отношения с одним журналистом, осложненные тем, что он не мог уйти от одной бедняжки, с которой жил, из жалости. Я предположил, что, возможно, журналист вообще не любил Марину, но в ответ услышал резкое: Ты шутишь? Он постоянно говорил, что влюблен в меня, я и без него знала это, он был очень, очень счастлив со мной, но она это понимала и не оставляла его в покое. По ее взгляду я понял, что ей до сих пор неприятно говорить об этом. Марина продолжала: Он ничего не понял, он просто не может понять всего, что происходит, и трезво смотреть на вещи, потому что он слишком сильно увяз во всей этой истории. К тому же он больной человек.
– Да что ты, и чем же он болен?
– Алессандро – цикломитик, у него постоянно меняется настроение. Он ушел из родительского дома в восемнадцать лет, при том, что он был из очень состоятельной семьи (это она выделила голосом как некое достоинство, не подлежащее сомнению), и потом никогда уже не возвращался. Он, конечно, очень умный человек, но он очень болен.
Меня поразило то, как она говорила о его болезни – она всячески подчеркивала этот факт – и во всем ее рассказе сквозило самодовольство. Я не стал особо задумываться над этим, но подсознательно мне показалось, что она специально подчеркивает факт болезни, чтобы объяснить, почему она так и не отвоевала его. А в это время скучающие гости придумали новое развлечение – одну из тех игр, где все задают друг другу неприличные вопросы, а потом заставляют на них отвечать.
Начали с банального вопроса – рассказать о своей нереализованной сексуальной фантазии. Скучающие сильно смутились, когда один из гостей признался, что у него бывают навязчивые фантазии гомосексуального характера. Причем, возмущены оказались те девушки, которые ранее кичились своим равнодушием к этому вопросу. Сейчас же они явно смутились. Марина была в их числе.
Джанпаоло, который пришел попозже и про которого Марина незамедлительно сказала, что он ей как брат, казалось, был больше всех задет сексуальными откровениями того парня. Марина заверила меня, что ее брат не заявлял в открытую о своей ориентации, не решается на outing,[10] но понимаешь, у него никогда не было женщины, с его-то властной мамашей… Меня убила не столько предполагаемая «голубизна» Джанпаоло, сколько Маринина политкорректная трактовка его ответа.
– Как твоя мама? – как ни в чем не бывало обратился Джанпаоло к Марине.
– В очередной раз судится из-за дома. Она только что вернулась из Мадрида и теперь улетает, кажется, на Сицилию – никак не может угомониться, с тех пор как снова вышла замуж.
Один из скучающих продрал
глаза, разбуженный обсуждением юридически-туристически-любовных проблем Марининой матери, и задал совершенно бестактный вопрос:– У твой мамы проблемы с соседями?
С видом отлично, парень, ты попался Марина ответила:
– Нет, знаешь, мы говорим о доме, который принадлежит моей матери.
– А у нее есть дом? – спрашивает он с обезоруживающей наивностью, а она – думая: ты задал вопрос, который я хотела услышать, но я отвечу тебе с напускным равнодушием, – просто говорит: да и продолжает беседу с Джанпаоло.
Порой мне казалось, что я попал прямо в бульварную хронику. Марина, с видимой гордостью – такой же как при описании маминых отношений с недвижимостью, – рассказывает об Эрманно – нынешнем, третьем по счету муже ее матери, с которым у них, по ее словам, полное взаимопонимание, и к которому она испытывает благодарность за то, что он клюнул на мою абсолютно ненормальную мать. Во всей этой Марининой тираде чувствуется глубокая отчужденность от матери, не лишенная, правда, некоторых порывов неудержимого обожания, однако в тот момент проблемы их взаимоотношений казались мне лишь маленькой частичкой жизни Марины и, во всяком случае, не имели ко мне никакого отношения. Единственное, что я ясно увидел, – это то, что жизнь Марины строится напоказ для того, чтобы продемонстрировать, что она вхожа в модную светскую тусовку и принадлежит к элите.
Ужин подходил к концу. Мне пару раз звонила Марта, но я не стал отвечать. Мне не хотелось смешивать одно с другим, и у меня совсем не было желания ехать к ней. К тому же сегодня она бы мне просто мешала. Я собирался провести ночь с Мариной, познакомиться, так сказать, поближе. Но я ошибался, было препятствие. Препятствием оказалась Валерия.
От Марины я узнал, что Валерия живет с родителями в доме напротив. Так что в конце концов мы остались втроем. И, когда говорить было уже совершенно не о чем, я вдруг осознал, что девушки настолько дружны, что Валерия останется на ночь у Марины. Я почувствовал, что Марина не хочет показаться слишком доступной и оказаться со мной в постели в первый же вечер, хотя перед этим, в ее спальне, где все побросали свои куртки, пальто и мотоциклетные шлемы, мы обнимались. Но тогда появился Лука – забрать свой шлем и самому убраться с вечеринки, закончившейся для него откровенным провалом: фифа, к которой он клеился весь вечер, бросила его и ушла с другим, обещавшим подвезти ее до дома. Марина за весь вечер так ни разу и не обратила на него внимания. Но на прощание, уже в дверях, Лука бросил на меня взгляд, напоминавший: я трахнул ее раньше тебя.
Я уже решил распрощаться, как уже у дверей Валерия начала спрашивать меня, не хочу ли я пойти ночевать к ней. Специально спросила, чтобы поиграть. Мы стояли и продолжали болтать, то и дело возвращаясь к еде, расхваливая этническую кухню и блюда, которые они, по всей видимости, готовили вместе, и потом я пригласил ее и Марину на ужин – настоящую индийскую кухню, мы ведь много говорили о ее путешествии в Индию. Марина только этого и ждала.
5
Марина с царственным видом вышла из ворот «склепа». Выглядела она просто божественно. На ней была черная латексная шляпа в форме цилиндра, чтобы не замочить волосы под дождем. Губы, прическа, макияж были просто идеальны. Когда она садилась в мою машину, немного торопясь, чтобы не намокнуть, на ее лице было написано спокойствие, странным образом перемешанное с радостью, явно демонстрируя уверенность в себе. Несмотря на то, что я решил не попадаться на ее эстетские ухищрения, я не удержался и спросил ее про шляпу. Это потому, что у меня страх перед зонтами. – отличный ответ, подумал я. – Знаешь, один из детских страхов, от которых я так и не избавилась… К тому же в Милане часто идет дождь, и мне ужасно надоело таскать с собой зонт.
Послушай, Андреа, есть только два приличных индийских ресторана, в которые можно сходить, – оба находятся на Виа дей Серпенти. Я промолчал.
Ресторан был поводом поведать мне о ее путешествии в Индию с Джанпаоло и Марией Терезой, ее миланской подругой из Corriere della Sera.[11] Марина рассказывала в таком духе: Это путешествие задело все струны моей души, я даже не знаю, как тебе объяснить – это было совершенно неповторимо. И так далее с перечислением лучших мест и гостиниц на севере Индии и королевских дворцов, превращенных в первоклассные отели. Я постоянно чувствовала свою вину, что я, такая демократка, ты же знаешь (говорит она с самоиронией, понизив голос – надеюсь, что это была самоирония), что я обожаю Че Гевару, и вдруг в соседней комнате… Джереми Айронс[12]. Говорят, он там завсегдатай… Потом она напускала на себя серьезный вид и изрекала трагически: Дети, я не могу забыть детей, которые просили милостыню… их глаза…. В этот момент на лице изобразилось волнение, и игра стала почти убедительной.