Марьяж
Шрифт:
2
О ней мне рассказывал Лука, но я отлично помню его комплексы в последние университетские годы и поэтому не склонен ему верить. Женщины – а их у него всегда была прорва – были способом взять реванш у этого жестокого и неблагодарного мира, который не признал его и, что еще хуже, не дал даже шанса занять столь желанное для него положение в обществе. Положеньце-то самое заурядное – место профессора на кафедре международного права в Римском университете. Он сказал мне, что они познакомились в самолете, по дороге из Милана, и в ту же ночь он переспал с ней. Кажется, милашка, столкнувшись со столь откровенным предложением, ответила: Слушай, просто язык не поворачивается сказать тебе «нет»! Ну, как отказать парню, который так упорно лезет в первый же вечер! Знаешь, Лука, я такого напора еще никогда не встречала.
Я уже и забыл эту историю, как и все занудные рассказы Луки. После того, как я бросил Бенедетту, мы c Лукой часто
Поэтому, когда он рассказал мне о Марине, я решил, что это одна из его обычных девиц – немного перезрелая, ему такие нравятся. И хотя я завидовал тому, что он, подцепив ее во время перелета, да еще такого короткого, как Милан-Рим, тем же вечером ее и трахнул, я быстро успокоился, потому что знал: для Луки это в порядке вещей. Еще он сообщил мне, что Марина – журналистка, работает на общенациональном кабельном канале, но собирается перевестись в Рим.
Потом он упомянул об одном важном «эстетическом» достоинстве Марины: эта Начеди (с ударением на первый слог – так оно звучит более шикарно! – он называл ее по фамилии) оказалась настоящим «денежным мешком» – владела домами в Риме и Анцио[2] и была единственным ребенком в семье… Лука никогда не упускал из виду такую мелочь, как деньги. Во время одной из бесчисленных серий наших телефонных бредней мне показалось, будто он решил, что проще всего уладить вопросы карьеры в университете, женившись на какой-нибудь богатенькой столичной мымре, очарованной его выдающимся умом. Но чем больше месяцев, а потом уже и лет, проходило после диплома, тем понятнее становилось, что подходящая претендентка не появлялась. Все немногочисленные попытки хоть куда-то продвинуться рано или поздно терпели крах, потому что, как он говорил, «все эти шлюхи только и ждут, чтобы найти себе нового спонсора на место папочки». На самом деле, в циничном римском обществе женщины, привлекавшие Луку, сразу вычисляли, что его «профессорское обаяние» (читай: фактически бесплатная ставка «ассистент профессора», никаких средств, кроме жалкой стипендии) прикрывало на самом деле скудность экономических, семейных и личных перспектив. Короче, по своему положению Лука болтался где-то между мелкой и средней буржуазией. А в глазах всех этих домитилл, джулий, шанталь и лукреций он выглядел просто «нищим». Лука очаровывал и производил неизгладимое впечатление в первые дней десять очередной интрижки. Основу его обаяния составляли врожденный стиль, ум и ужас перед импотенцией. Благодаря последнему он всегда казался взвинченным, но, в то же время, сохраняющим известное трезвомыслие. Поэтому-то он был так похож на настоящего интеллектуала, что для бездельничающих римских девок с деньгами и связями значило в тысячу раз больше, чем надоевшие придурки со своими БМВ-Порше-и-Ролексом-на-мясистом-запястье.
Еще он прекрасно умел повествовать о своих невзгодах (как студентам – о связи между внутренним правом и правом Евросоюза), очень логично и убедительно. От этого противоречие между тем, чем он был на самом деле, и тем, чего хотел добиться, ускользало из виду.
Все это сразу же произвело неизгладимое впечатление на Марину, что вовсе не удивительно. Она всегда являла собой девицу, сохнущую одновременно по Че Геваре[3] и Prada. – это были две стороны, два подлинных лица ее духовного мира.
Вообще-то в этом смысле она была искренна, потому что из-за Че Гевары она прямо умом тронулась, это было своего рода помешательство из разряда подростково-эротических, каким для меня, когда мне было лет тринадцать—четырнадцать, была Орнелла Мути.[4] С другой стороны, роскошь была для нее исходной точкой, жесткой схемой, которая определяла всю ее жизнь, – так Леонардо[5] задавал параметры для будущих летательных аппаратов. Марина жила в соответствии с собственным жизненным стандартом, заданном при ее рождении, и лишить ее этого стандарта нельзя было ни в коем случае. «Я признаю, что Лука – очень умный человек, – говорила она мне не один раз, – но при этом он настолько же невезучий». Расставшись с «одним психом», она рассматривала Луку как подходящую замену, чтобы провести вместе пару вечеров, сходить пару раз в кино, еще пару раз пообедать в японском ресторане, которые она бесконечно ценила за отсутствие жирных блюд, и, в особенности, за эффект потрясающего долголетия жителей японского полуострова. Это все суши! Она-то как журналист это знает! – у них есть надежда прожить на десять лет больше бедных европейцев и американцев, не приученных к сырой рыбе.
Начеди вызывала во мне любопытство, и, хотя я не очень доверял рассказам Луки, мне было интересно узнать, какая она на самом деле, безотносительно той собственности,
которой она владела. Однажды вечером, когда Марта в очередной раз держала меня в подвешенном состоянии вроде давай-поужинаем-у-тебя-нет-лучше-у-меня-потому-что-моя-квартира-больше, я, вместо того, чтобы дожидаться ее ответа, решил вообще не звонить и провести этот вечер с Лукой и его бредовыми фантазиями – вернее, рассказать ему о моих заморочках с Мартой и о том, что она все больше меня раздражает. Ну, почему она не может понять, что проще всего было бы окончательно сойтись и жить вместе, раз уж она заняла место, которое до недавнего времени в большей или меньшей степени занимала Бенедетта?! Позвонив Луке, в этот вечер я решил не играть по ее правилам. У него, за многие годы поднаторевшего в организации своего вечернего досуга сильно загодя (где-то около половины пятого), уже был отличный план: пойти на ужин к Начеди.– Давай я сначала спрошу у нее, хотя не думаю, что она будет против, если ты тоже придешь, и вообще я хочу, чтобы ты познакомился с этой оригиналкой.
– Ладно, согласен, во сколько?
– Ну, где-то после девяти.
– Будет время снять свою рабочую униформу и переодеться.
– Да уж, переоденься, и выбери прикид покруче, Начеди на этом просто двинулась.
– Лука, это ты с ней спишь, а не я!
– Слушай, понимаешь, после того раза мы с ней, как бы это сказать… Ну, как брат и сестра.
– О’кей, в любом случае, я буду рад тебя видеть.
– Я тоже, кстати, она живет на улице Асмара, в районе Номентана.
– Ну конечно, на севере Рима – кто бы сомневался.
Я прибыл со стандартной бутылкой вина на место: темную улицу в том районе Рима, где самая высокая плотность средних и крупных римских буржуа на квадратный метр, к воротам с витражами, выкованным из темного металла и чем-то напоминающим вход в кладбищенскую часовню. (Как я не догадался, что означает этот символ! Когда сегодня я вспоминаю эту сцену, мне тут же приходят в голову слова Данте «Оставь надежду всяк сюда входящий»…[6]). Ворота вели прямо ко входу на первый этаж, в квартиру Начеди. В дверях я столкнулся с Лукой, он издевательски улыбался, стоя в своих красных штанах из серии мне плевать на то, что вы все в черном, а я могу себе позволить вот так!
Квартира, в которую я вошел, показалась мне очень уютной: чистая, после ремонта, отделанная модными материалами, с диванами ненавязчивых минималистических цветов, которые в конце 90-х казались суперсовременными и даже отдаленно не напоминавшими ассортимент IKEA.
Небольшая арка вела в маленькую симпатичную гостиную, где возвышался стол в индийском стиле (стопроцентный must[7] для Рима 1998 года), а на нем разная еда этнического вида – и свечи, множество свечей. В проеме двери, освещенная смутно-приглушенным светом из кухни, наконец появляется она, Марина Начеди. Она выступает, как истинная светская львица – среднего роста, с длинными, блестящими и потрясающе ухоженными темно-каштановыми волосами; большими темными глазами, сильно накрашенными губами (помадой – конечно же – «этнического» оттенка), в длинном платье-футляре черного цвета, верхняя часть которого (как я узнал потом) называлась имперский-стиль-в-минималистичной-версии-Прада. При этом она выставляет на всеобщее обозрение свою грудь, белоснежный цвет которой сразу же приковывает мое внимание. Ее голос, хорошо поставленный, звучит низко и волнующе. Она направляется ко мне, ощупывая взглядом-радаром, в котором читаются безмолвные вопросы: ты кто, откуда, ты такой же, как Лука, или получше?
Протягивает мне руку с не слишком убедительным безразличием, за которым проглядывает желание продемонстрировать, как превосходно она умеет устраивать такие приемы. Казалось, что она посылала мне сигналы вроде о’кей, раз уж ты здесь, посмотрим, что ты из себя представляешь, но не надейся, что мне кто-то нужен, к тому же, прошу прощения, у меня много дел, и это ужин для моих друзей, с которыми я хочу провести вечер.
Лука был какой-то притихший, пока не появилась Валерия, подруга Марины – милая, но немного стеснительная. Я продолжал изучать саму хозяйку – она все время двигалась очень элегантно, причем эта элегантность была какой-то не совсем естественной, а немного демонстративной, как бы призванной подтвердить, что у Марины с образованием и воспитанием все в порядке.
Так за пустыми разговорами тянулось время, и, казалось, ничего не предвещало, как вдруг, совершенно неожиданно, на глазах десятка человек, которые, кстати, и друзьями-то не были, она неожиданно подошла и села прямо передо мной со словами: Смотри-ка, да ты просто красавец! А кто ты вообще такой? Почему ты дружишь с Лукой? Чем занимаешься?…и ботинки у тебя офигенные!
Я был очарован ее непосредственностью, и мне понравился ее напор. Я решил ей подыграть и сказал, что ботинки – обычные Samsonite,[8] а потом добавил с видом знатока и щепоткой иронии, что это ботинки new style[9] – ну, чтобы ничего не испортить и выглядеть обычным американцем в удобных ботинках!