Листопад
Шрифт:
– Шнель!..
– вдруг строго прикрикнул ефрейтор и кивнул в сторону леса. Вскинув автомат, выпустил вверх очередь.
Буравлева лихорадило. Голова наполнялась чугунной тяжестью. Нарастающая слабость смыкала припухшие веки.
А он уже шел в облитом туманом лесу. Спотыкался о неровности. Поднимался и снова шел, уже не понимая, зачем и куда.
Чудились странно знакомые голоса, где-то совсем рядом горели радостным, животворящим огнем синеватые, как гребень окской волны, глаза Кати. Они звали его, и он, превозмогая бессилие, шел за ними, прижимая свои
По щекам текла теплая, скупая влага. Казалось, это не слезы бессилия, а сочилась из глаз сама кровь. И весь мир, затканный голубоватым лунным светом, обманчивый, заслонен от него какой-то очень тонкой кисеей.
Воспаленное воображение порой творило невероятные образы, комкало, смешивало все воедино, а он, гонимый непонятным чувством, шел и шел...
Цепкий куст жимолости задел за рукав шинели. Буравлеву он показался человеком. Он едва слышно пригрозил:
– Уйди, стрелять буду!..
И, потерев ладонями виски, стоял в раздумье и повторял:
– Бить их надо. Бить...
Потом он снова шел и шел. Шел в неизвестность... пока еловый сук больно не ударил в плечо и не опрокинул на землю. Он долго еще крючковатыми пальцами царапал затвердевшую землю, стараясь подняться. Голова кружилась. И перед ним проплывала какая-то непонятная смесь разнородных предметов. Огромным усилием воли пытался вернуть сознание, упорно переламывал себя и - не переломил. Над ним задернулась черная, как беззвездная осенняя ночь, пустота.
Очнувшись, Буравлев увидел бревенчатые стены, кружевные занавески на окнах. Пахло свежеиспеченным хлебом и сладковатым березовым дымом. Тело Буравлева словно кто налил свинцом. Руки были туго перевязаны. Хотел пошевелиться, но от нестерпимой боли застонал. Подошла лет двадцати трех девушка, заглянула в лицо.
– Болит?
– участливо спросила она.
Буравлев поднял чугунные веки.
– Они тебе руки поломали. Лежи смирно, а то не заживут.
– Кто ты?
– прошептал он.
– Дочь лесника. Не бойся, сюда немцы не заходят.
– Ты одна?
– С матерью. Отец на войне сейчас.
Буравлев разглядел ее лицо. Оно было немного грубоватым, с конопушками на носу и щеках. Крупные серые глаза с грустинкой скрадывали эту грубоватость, и лицо у девушки даже казалось красивым.
– Наши далеко?
– Порядочно. Только я говорю, не беспокойся. Да и молчи. Тебе говорить нельзя...
3
Буравлев поставил ведра с водой.
– А ну, суй в него голову!
– приказал он Ковригину.
– Ты что? Очумел?
– Суй, тебе говорят! Дурь скорее пройдет.
Ковригин не успел и моргнуть глазом, как Буравлев нагнул его голову и сунул ее в воду.
– Ты что, черт? А то ведь я могу...
– Пуганый, не боюсь.
Ледяная вода все же сделала свое - боль в голове постепенно начала утихать. Заросшее щетиной лицо посвежело, зарумянилось. Ковригин тогда сам подошел к ведру и начал мочить голову.
– Что, понравилось?
– незлобиво упрекнул его Буравлев.
Пока Ковригин, отфыркиваясь, плескался,
Буравлев прислушивался, как за окном, обтекая стволы сосен, ручьисто журчал ветер. Где-то в их вершинах застрекотала сорока. Сквозь оттаявшее стекло Буравлев отчетливо видел пестрые крылья, длинный, скособоченный хвост. Она камнем упала с верхнего сука и вдруг низом пронеслась возле веранды, взмыла над лесом. Ветер сносил ее в сторону, ерошил мягкое оперение.– Ну как, Аника-воин?
– спросил Буравлев, когда Ковригин отошел с полотенцем от ведра.
– Железно, - признался тот.
– Стопашку бы с прицепом - куда лучше.
– Не помрешь и так. Пора за дело браться. От твоих попоек и в семье и на работе нелады. Живешь, как волк в окладе!
Зрачки у Ковригина сузились. Глаза, прикрывшись негустыми темными ресницами, холодно блеснули.
– Язва!.. Нашел лазейку еще раз уколоть, - с раздражением бросил он и, немного помолчав, спросил: - С какого участка начнем расчистку?
– От Лосиного брода. Там, как в тайге. Не пролезть. Только присматривай за рабочими. Пусть трелюют поаккуратней. На Климовой даче весь подрост поломали. Безобразие!.. Куда только ты смотрел? И чтобы в Красном бору ни одно дерево не упало! Понял!..
Ковригин легонько поддал ногой табуретку. Шагнул к лесничему.
– Слухай, начальник!
– злобно заговорил он.
– Не много ли на себя взял? Все тебе не по нутру. Я-де, мол, умнее всех. Все делали плохо, а вот я покажу вам! Я больше десяти лет был на этой должности и тоже кумекаю, что к чему. Похвалу за похвалой получал.
– Ты, Степан Степанович, не кипятись больно, распаяться можешь. Как ты работал раньше - мне до того нет дела. А вот сейчас, когда стал моим помощником, буду спрашивать с тебя по всем правилам. Прими к сведению и трудовую дисциплину.
Буравлев застегнул верхнюю пуговицу в полушубке, поглубже напялил шапку и, не взглянув больше на Ковригина, твердым шагом вышел из дома.
4
Ковригин долго стоял посредине комнаты, по-бычьи уставившись в одну точку. "Откуда его только принесло? Ввалился как снег на голову".
Когда он был лесничим, начальство если и наезжало, то не было назойливым: посидят, поговорят - и делу конец. С директором лесхоза Маковеевым часто ходили на охоту.
Может, и работал бы, если бы имел диплом. А Ковригину диплом ни к чему. Он и без него хорошо знает лесное дело. Всю жизнь прожил в здешних местах, каждое деревце, каждый кустик родней родного!..
– Диплом, диплом!
– проворчал он. Чего отрицать, иметь его не мешает. Такой груз карман не тянет. Ну а годы? Не садиться же ему сейчас за школьную парту вместе с мальчишками! Да и нужен ли диплом, чтобы гонять лесников, отводить под вырубку делянки, составлять отчеты?
В ушах прозвучали слова единственного близкого ему человека, деда: "Учись, Степа. Без науки ноне ты что червяк навозный. По себе вот знаю".
Почему тогда не пошел в техникум? Захотел посвободнее пожить. Был бы отец или мать, может, все б пошло по-другому. А тут женитьба. Дети. Болезни...