Князь Барбашев
Шрифт:
– После болезни, отче, я очнулся словно дитё неразумное, как брат Мефодий сказал. Я не помнил ни кто я, ни где я, ни зачем я. Все последующие дни я учился у братьев всему, что должен разуметь человек. Прости, отче, ибо грешен. Забыв былую жизнь, забыл и желание своё служить господу нашему в рядах слуг божиих отринувших мирское. Ныне же служить делу божьему хочу с мечом в руке, охраняя паству слуг божьих от полона нечестивого.
Игумен молча рассматривал стоящего перед ним отрока, в душе уже понимая, как прав был брат Мефодий: на постриг ныне княжич вряд ли будет согласен. Настоять, конечно, можно, но зачем? Игумен честно считал, что в монахи человек должен идти сам, добровольно, ибо служба монашья сложна, а соблазнов вокруг множество. Да и раз господь сам изменил хотение послушника, то кто он такой, чтобы мешать промыслу его? К тому же, ничем, кроме недополучения одного монаха, игумен не рисковал, ибо деньги, уплаченные старым князем монастырю, всё равно останутся в монастырской казне. Его
– Вижу, сильно ты изменился. Что ж, всё делается по воле Его и не нам спорить с Его решениями. Мил мне был богобоязненный отрок Андрюша, да видно воля Его ныне в другом служении твоём. Будь по сему, как и договаривались с твоим родителем, монастырь будет твоим домом, покамест не достигнешь возраста новика, ибо не гоже выпускать в мир дитё неразумное. Подойди под благословление.
Потом они еще немного поговорили, точнее игумен расписал будущую жизнь княжича. И, надо признаться, богословию в ней было уделено не так уж и много времени. А вот чтению, письму и прочим, нужным для княжича наукам, наоборот, было сделано предпочтение. Наверное, впервые Андрей глянул на служителей культа по-иному, но тут же поспешил списать всё на порубежность монастыря. В конце концов, и в его время были нормальные попы, искренне верящие и заражающие этой верой прихожан, да он и сам знал таких (можете смеяться, но таким был их бывший замполит, десять лет выбиравший между службой в армии и службой в церкви и ставший, в конце концов, батюшкой), вот только встречались они как раз на окраинах и в глубинке.
А потом началась для него учёба. Теперь, получив благословление игумена, Андрей принялся учиться всему, что могло пригодиться ему в новой жизни с удвоенной энергией.
Монахи в монастыре были разных возрастов и с разным прошлым. Одному из них, бывшему дворянину, прошедшему не одну схватку, а ныне ставшему братом Аггеем, словом отца настоятеля было позволено учить княжича сабельному бою. Аггей хоть и был удивлён, всё же княжич до болезни ни о чём таком и не думал, но только пожал плечами и приступил к делу.
На его занятиях Андрею, уставшему умственно после брата Мефодия, становилось тяжело физически. Но фехтовать он любил. Ещё в детстве родители отдали его в секцию фехтования, где он быстро от шпаги перешёл к сабле и с той поры саблю не забывал, на какие бы кружки после не записывался и даже служа во флоте, не забросил своё увлечение. Наоборот, учился, узнавал что-то новое, поддерживал форму. Сильно увлёкся польской крестовой школой, посмотрев три знаменитые экранизации Ёжи Гофмана трех знаковых произведений Генрика Сенкевича. И как только узнал, что старые друзья в Петербурге встречались с Янушем Синявским, который по старым рукописям и восстановил этот тип боя, разумеется в первом же отпуске поспешил к ним, поучиться.
Мастером, конечно, за столь короткое время не стал, но понимание того, что имел в виду мемуарист, когда писал, что: 'венгерец бьет слева направо, москаль сверху, турчин на себя, а поляк крест-накрест машет своею саблей!' - пришло. И вот теперь, фехтуя с опытным, прошедшим не одну битву воином, Андрей потихоньку начинал шлифовать своё фехтовальное искусство, понемногу вставляя в свой бой элементы разученного стиля из будущего, но не форсируя, а доводя действия до автоматизма. Ведь это только знания остались у него в голове, а моторики в теле не было никакой. Да и потом, спортивные фехтовальные снаряды (даже сабля) не имеют ничего общего с реальным оружием. Они тонкие, весят не более 700 грамм вместе с эфесом, легко гнутся на укол и вообще представляют из себя крайнюю степень вырождения боевого оружия. Он это понял ещё там, когда друзья предлагали сравнить спортивное и историческое фехтование, в котором пользовались самокованными сабельками. Ну и в спортивном фехте главное - это просто коснуться противника. Кто первым коснулся, тот и выиграл. От боевого фехтования это отличается тем, что спортсмены не привыкли думать о защите. Им это не нужно. Они не обращают внимания на возможность обоюдного поражения, ибо результаты боя за них считает электроника. поэтому часто лезут на рожон - больно-то все равно не будет. Слава богу, он профессиональным спортсменом-саблистом не стал, а потом и вовсе увлёкся историческим фехтованием, так что о защите собственной тушки его думать обучили. Ну а Аггей и вовсе не знал ни о каком спортивном фехтовании. Он просто учил его другому - убивать и не быть убитым самому!.
К тому же оказалось, что тело княжича всё ещё было достаточно хилым для таких физических нагрузок, как фехтование, отчего Андрей ещё больше налёг на физкультуру, про себя матеря идиота-книжника, пренебрегавшего силовыми упражнениями.
Однако Аггей своим новым учеником оказался очень доволен, хотя старался этого и не показывать.
Много времени отняло у него и обучение
верховой езде. И ведь вроде не новичок в этом деле, в босоногом своём детстве ездил и охлюпкой и в седле с другими ребятишками в ночное пасти лошадей. Там, пока лошади кормились, отдыхая от дневного труда, они жгли костры, любовались звёздным небом, вдыхая ароматы трав и слушая звуки родной природы. А ещё травили друг другу страшные истории. Но, видно, времени прошло с той поры очень много, вот и подзабылись былые умения. Лошадь же - это вам не машина и не мотоцикл, хоть и имеет все навороты от раскрученного джипа. Да есть у неё джипиэс в виде глаз, руль, система тормозов с функцией запоминания, независимая передняя и задняя подвеска и проходимость в 4 вд, вот только управлять ею очень сложно поначалу. Ведь учился он ныне не шагом по улочке проехаться, а нормально передвигаться, используя и шаг, и рысь, и галоп. Плюс добавьте характер каждой отдельно взятой животины. Но втянулся, вспомнились былые навыки да закрепились новые и вскоре в седле он стал себя чувствовать очень даже уверенно, не боясь рухнуть из седла при любой скачке.А аккурат к Новому 7019 году (от сотворения мира или 1511 от рождества христова) который праздновался тут в сентябре, его допустили, наконец, до вожделенной библиотеки, правда, не забыв навесить уроком. Отец Иуавелий привёз с собой рукописное издание недавно переведённого латинского романа, написанного ещё в XIII в. сицилийцем Гвидо деле Колонне о Троянской войне. Это было наследие творчества литературного кружка, сформировавшимся вокруг почившего уже с миром новгородского архиепископа Геннадия. А поскольку копировальных аппаратов тут ещё не было, то работа по размножению была поручена именно княжичу с целью, так сказать, закрепления навыков чистописания.
И не то чтобы такая работа была для Андрея в новинку. В бытность своей первой молодости, когда спрос на книги был большим, а книг было мало, он занимался уже подобной работой, переписав в тетрадку саббатиниевского капитана Блада вместе с рисунками, которые скопировал под копирку. Уж больно книжка ему понравилась, а была она в библиотеке всего в одном экземпляре и постоянно шла нарасхват.
Вот только работа с пером его удручала. Мало того, что писать им было несподручно, так ещё оно быстро приходило в негодность и приходилось заниматься очинкой новых, а эта работа была ещё та. Брак шкалил неимоверный, но, как говориться, назвался груздем...
Потому-то, ещё когда игумен дал ему урок переписать книгу, заговорил он с ним о книгопечатании (в тайне гордясь собой) и был буквально ошарашен, когда отец Иуавелий легко сознался в том, что покойный епископ Геннадий ещё в правление Ивана III задумывался над проблемой тиражирования книг. И даже взял на службу любекского печатника Варфоломея Готана. Все это было связано с просветительской деятельностью архиепископа Геннадия и его борьбой против ереси жидовствующих. Епископ осознавал, что книгопечатание оказало бы неоценимую помощь церкви в её борьбе с попытками вольнодумного толкования священных текстов. И вообще, на Руси уже назрела необходимость, во-первых, дать всей православной церкви единый текст церковных книг, переписывание которых от руки порождало многочисленные искажения и ошибки; во-вторых, удовлетворить резко повысившийся спрос на богослужебные книги и снабдить ими многочисленные церкви и монастыри, как уже существующие, так и впервые открываемые.
Но, увы, из хорошей затеи ничего не вышло. Нет, поначалу Готан даже пользу принёс, ибо, как писал в своём письме ревельский купчина Йохан фон Ункель, Варфоломей помогал греку Мануилу (тогдашнему послу государя Ивана III Мануилу Ралеву) вербовать корабелов, которые умеют строить галеры. Но вот потом на самой Руси попал он в путы новгородско-московских еретических кругов и стал не борцом с ересью, а её носителем. Это-то и послужило причиной его трагической кончины: бедняга по старинному новгородскому обычаю вплотную познакомился с Волховом. А вот у Церкви к книгопечатанию сложилось не совсем доброе отношение. Вроде бы и доброе начинание, но какую бы то ни было попытку книгопечатания силами 'еретиков'-иноземцев требовалось пресекать немедленно, дабы не смущать неправыми текстами православные души, ибо обжёгшись на молоке, дуют и на воду. А вот своих, кондовых так сказать, православных, способных начать благое дело, на Руси покамест не было.
Андрей тогда от игумена ушёл в сильном раздрае. Он-то считал себя знающим человеком и даже, в отличие от большинства сограждан, читал кое-что и про 'Анонимную типографию' и про печатника Марушу Нефедьева, но вот о Готане не знал ничего. А получилось, что этот чёртов немец умудрился настроить против своего дела не кого-нибудь, а церковных иерархов и это в то время, когда церковь на Руси значила очень многое. А потом мы удивляемся вывертам истории книгопечатания на Руси.
Например, странный побег Ивана Федорова с Петром Мстиславцем в Литву, которые сумели из Москвы увезти все оборудование типографии в страну главного внешнеполитического противника. И пусть книгопечатание в Москве с их отъездом не прервалось, но резко сдало обороты. Или попытки Петра I начать печатать светские книги в Голландии. То есть в русской культуре что-то очень мешало, сильно сопротивлялось как светскому книгопечатанию, так и книгопечатанию вообще.