Книга Лазури
Шрифт:
Почему, почему? Как я мог не слышать его раньше?
Слабое движение маленькой кисти, едва заметное, неожиданно громко скрипнувший шарнир…проклятие, да что же я медлю?!
Собирая остатки самообладания, действуя почти инстинктивно, чтобы не поддаться окончательно липкому ужасу, я подхватил на руки Соу и единым слитным движением шестнадцати серебряных щупалец вспорол дерево пола, чертя в нем глубокий круг.
Первый, второй, третий…
То ли кстати вспомнился глубоко засевший в памяти с детства "Вий", то ли позднее читанные книги о ритуальной магии, приписывавшие кругу защитные свойства, или же просто моя вера
Надо же было случиться подобному! И что, что еще я не знал о Н-полях?
По крайней мере все это позволило отвлечься от переживаний собственной вины — угроза извне здорово отрезвляла. Оставаясь пленником кругов, я мог лишь сделать то, что следовало предпринять сразу. Нужно было понять, что же случилось с Соусейсеки.
Мы сидели в обьятиях трех кругов, под лучами неживого — теперь я отчетливо это чувствовал — неживого солнца и мертвая неподвижность этого мира лишь способствовали концентрации. Тонкие нити вползали в шарниры, скользили по разорванной ткани на ее спине, опутывали, искали, слушали, пытались почувствовать секрет ставшего вдруг непослушным хозяйке тела, а я лишь смотрел в разноцветные глаза, пытаясь понять, не делаю ли ей больно… а потом нити коснулись затылка и мир схлопнулся до пределов тускло освещенной витражами комнаты.
В этом сне не было резких контрастов, как это случилось с Суигинто — то ли я представлял его достаточно смутно, чтобы не противоречить ей, то ли у нее не было сил вносить коррективы…да и было ли это важно?
В иное время вызвали бы у меня ироничную усмешку и дымящийся в трогательных старых чашечках чай, и невесть откуда проникшие сюда бублики рядом с малиновым вареньем, и другие несвойственные никому из нас мелочи. Но сейчас выплывшие из глубин подсознания несуразицы не могли отвлечь меня от куда более важных вещей.
Соу плакала.
Не рыдала громко, взахлеб, не билась в истерике — просто катились из глаз сверкающие дорожки лунной влаги и тенью скрылось лицо, не желая выказать слабость — даже передо мной…или именно передо мной? Сколько же копилось в ней этой боли, обид, разочарований, что теперь лопнула маска и показалась из-под нее…настоящая, живая Соусейсеки, а не Четвертая Дочь?
Может быть, правильнее было бы уйти тогда, позволить ей самой справиться с собой, как это, несомненно, случалось и раньше?
Ага, как же.
Сколько раз она оставалась одна в такие минуты? Сколько раз обречена была оплакивать собственные надежды и мечты только потому, что долг велел иначе? И теперь, после всего случившегося, выслушивать подобные упреки и обвинения, причем так неожиданно — заслужила ли она подобное? Невинное желание разрушило ее привычный мир, перевернуло все с ног на голову и самая смелая мысль не могла предсказать подобное: союз с Суигинто, стычки с Шинку, презрение Канарии…
Ради того, чтобы Соусейсеки могла остаться собой, я должен был уйти, выждать, сделать вид, что ничего не случилось. Но разве по силам это слабому человеку?
И я остался.
Черной тенью, густой и тихой, подошел неслышно и сел рядом, обнимая, окутывая, принимая в себя струящуюся обрывками наружу боль, словно в последнее убежище. Соу пыталась оттолкнуть меня, но тут, во сне, силы были неравны.
Слова казались преждевременными.
Пряча лицо на плече, она мелко вздрагивала от сдерживаемых рыданий, а я все сгущал и сгущал вокруг тепло и темноту, пока сам не заплакал от бессилия. Странно, но Соу почувствовала это почти сразу. Притихла, замерла, подняла почти неразличимое в сгущенном сумраке лицо, коснулась маленькой холодной ладонью коснувшись моей щеки, словно не доверяя увиденному и единственным вопросом загнала все готовящиеся доводы в глухой тупик.— Почему?
Молча — а что можно было сказать? — я стер ее слезы, отодвинул от глаз непослушные волосы…и обнял еще крепче, словно от этого зависела моя жизнь.
Но Соусейсеки не была бы собой, если бы сдалась так просто.
— Почему ты все еще со мной? — голос дрожал, словно она боялась услышать ответ, — Ведь я чудовище, монстр, и Канария, наконец, сломала меня — по заслугам. Ведь за мной только страдания и раздор, я и твою жизнь сломала, мастер…
— Ты и вправду не знаешь? Или просто хочешь, чтобы я сказал это вслух?
— Постой! — ее ладонь мягко запечатала готовые сорваться слова. — Не спеши говорить того, о чем пожалеешь после!
Да, это было сложно. Чудеса и подвиги казались ничем по сравнению с одной-единственной куклой…идеальной куклой. Как говорить, как поступить, как утешить?
— Соусейсеки, отдай мне эту боль. Хочешь, я заберу все без остатка? Ты знаешь, что это возможно, верно? Хочешь, я буду хранить эту память до тех пор, пока не решишь вернуть ее?
— Мастер, зачем, зачем ты говоришь все это? Искушаешь меня вредить тебе еще больше, терзать не только опрометчивыми желаниями, но и собственной совестью? Я, только я виновата в том, что случилось, и теперь…
— И теперь собираешься раскиснуть в шаге от цели? Соу, неужели слабость так заразна?
— Как ты можешь так говорить об этом, мастер? Ты слышал все, что сказано, и знаешь, что это правда — разве нет?
— Да. Это их правда, но мне важна только твоя. Видел, и слышал, и обдумывал — и решение принял. Соусейсеки, если решишь выжечь мир, срубить Дерево Снов или погасить солнце — я все равно буду с тобой, потому что ты права. Всегда. И не надо сейчас своими сомнениями разрушать эту веру.
— Но как же так, как же? Ты добр, не спорь, ты готов помочь всем — и теперь говоришь такое… такой… мне…
— А хочешь, убежим? Уйдем из этого мира туда, где все станет прошлым? Ты же знаешь, что этим не нарушишь Игры — если она все еще тебя волнует…
— Нас не выпустят так просто. Лаплас не любит терять игрушки — а мы ему не соперники. И… я хочу знать правду. Правду Отца.
— В этом вся ты, Соу. И знаешь… никогда больше так не делай!
— Как "так"?
— Не прячься от меня… пожалуйста. Если и ты уйдешь…
— Нет! — неожиданно громко воскликнула она, — Нет, не уйду!
И отвернувшись, добавила:
— Наверное, даже к Отцу…
Вот так вот.
Думаю, вы знаете, как иногда теряет вкус мечта, сбываясь не вовремя? Услышав это неделей раньше, я был бы счастлив, а сейчас… Все встало на свои места, наш путь будет продолжаться, стоит только найти выход из западни — а это уже, как ни странно, становилось рутиной. Но все же, все же нужен, нужен не как инструмент, не как способ попасть к Розену! Неудивительно, что уныние и отчаяние сменились жаждой действовать и оставалось лишь узнать — как.