Книга Лазури
Шрифт:
Но нечто изменилось в застывшем мире особняков — и я с невольным трепетом увидел, что уже только два круга отделяют нас от незримых обитателей Н-поля.
Остатки первого, наружного круга были явно видны на покрывшемся трухой полу, а присмотревшись, можно было заметить, как нечто точит дерево, пытаясь разрушить и второй. Да, теперь нельзя было сомневаться в том, что рядом с нами, буквально на расстоянии вытянутой руки, действительно кишат некие креатуры, жаждущие добраться до потревоживших их неосторожных беглецов.
Время снова играло не на нашей стороне, да и признаться честно, уже страшно было полагаться на удачу, невероятная благосклонность которой
Но решение было принято, да и выдумать что-то другое вряд ли было возможно. Я чувствовал, как приходят в движение плетения — бесполезные против наших противников, но все еще имеющие огромное влияние на меня. Усевшись поудобнее, чтобы расслабиться и не мешать Тени действовать, я рассеянно перебирал пряди волос куклой замершей на руках Соусейсеки.
Все сильнее становилось мерцание второго круга, и, кажется, глаза стали замечать неясные силуэты, немедленно пропадавшие при попытке их рассмотреть. Плетения наливались силой, трепетали, перекатываясь буграми под кожей и словно пытаясь вырваться из тела — Тень все плотнее плела тенета своей странной волшбы и, повинуясь ей, я зажмурился, отдаваясь во власть иллюзий. Сердце отстукивало странный, все ускоряющийся ритм, уводивший прочь от ужаса реальности — а так ли реальна она была?
Мир терял постоянство, плавился, перетекал в кажущееся хаотическим, но все же упорядоченное течение тайных, не замечаемых смертными связей и процессов. В этой безумной реальности не было постоянности и законов — все зависело от зыбких и алогичных симпатий и антипатий, оставляющих лишь два полюса — любовь и ненависть. О да, что ни говори, а Тень знала толк в классическом колдовстве!
Мало-помалу я терялся в бессвязных, но пробуждающих глубокие чувства видениях. Мимо пролетели бескрайние просторы тайги, над которыми лился тяжелый, смолистый, хтонически мрачный гортанный напев, призвавший на помощь скалы и лес, мелькнули и рассыпались золотом острые лучики крестов на узких иглах соборов, растаяли оранжевые пятна на склонах цепляющихся за облака гор. Желтой лентой развернулись пустынные берега, осыпанные пеной ревущего океана… и вдруг нечто вовлекло меня в свою орбиту и закружило по широкой дуге над островком, где к утесу прилепились остатки разваливающейся башенки маяка.
Седой монах, в бьющемся на ветру черном одеянии, с неистовым фанатизмом выкрикивающий в грозовое небо один и то же вопрос, стоял на краю скалы, словно спрашивая ветер и волны: "Why, why the Lord's name on the night Plutonian shore?!"
И услышав это, я окончательно перестал принадлежть самому себе, погрузившись в колдовство Тени с головой.
— Морльенор! — хрипло закаркал я, кружась над кипящим океаном, — Морльеноррр!
Это загадочное в своей бессмысленности слово вывернуло мир наизнанку, пронзило электрическим разрядом мое естество до основания и спустя мгновение я очнулся — в особняке, где уже лишь один круг отделял нас от гибели или чего-то худшего, нежели гибель.
Теперь я видел их ясно и четко — тощие, плоские, угольно-черные тени, без лиц, без глаз, словно вырезанные из мира, сочащиеся нездоровыми комьями мутного пара, столпившиеся у преграды и точащие ее в непоколебимой и упорной ненависти, составляющей основу их бытия.
А затем пришло ощущение внутренней изломанности, безболезненное, но неприятно — тревожное — словно изнутри нечто переставили местами и оно давит и жмет углами. Где-то проворачивается шестерня, где-то бьется сорвавшийся рычажок… все же Тени удалось…С усилием сдвинув глаза, я увидел собственное тело, светящееся от бурлящих потоков
плетений, отстраненное — но словно бы единое…и волна волшбы снова завертела меня в темном, притягательном водовороте.Не было больше медиума, слепым щенком тыкавшегося в тайны мира, не было наслаждающейся собственной реальностью Тени, не было умершей и оставшейся собой по воскрешении Соусейсеки…
С тихим звоном лопнул последний круг, но хлынувшие черным валом твари нашли в нем не жертв, а нечто совершенно неожиданное и губительное.
Мы были светом, столбом яростного пламени, лучом рассвета, серебряной иглой, пронизывающей темноту, тяжелым ртутным озером, рушащимся на головы ломавших плотину безумцев, мы стали их воздаянием — за то, что они дерзнули существовать.
Лишь смутные обрывки: рвущийся с ладоней голубоватый свет, вращающиеся линии плетений, распадающиеся бурыми хлопьями фантомы — вот и все, что я запомнил в том длившемся не более пяти секунд поединке.
И с пятым ударом сердца, когда последняя сущность, выгибавшая потолок густотой своего мрака и жалобно стонущая от внутренней скорби, попятилась в мрак дверей, мы все еще были живы. Живы и способны жить дальше.
Если бы кому-то еще пришло бы в голову напасть на нас в ту ночь, то сопротивления он бы не встретил. Победа над фантомами далась нам дорогой ценой — стараниями Тени мы шагнули за тонкую грань безумия и возвращение назад оказалось очень изнурительным.
Не знаю, сколько времени мы провели в остатках круга, не имея сил разорвать сковавшую тело пелену усталости и изнеможения. Туманные видения прерывались провалами в тяжелый, не приносящий отдыха сон, но когда чувство времени было окончательно потеряно и надежда спастись угасала, алым заревом поднялся над особняком закат — настоящий, не фальшиво-рисованный, как вечный полдень до этого, и следом темным покрывалом укрыла исстрадавшийся мир лунная ночь.
Сквозь огромные окна лился свет толстой, круглой, желтовато-пористой луны и под его прикосновением менялся застывший мир, оплывал, смягчаясь и холодная красота идеальной картинки сминалась под напором хлынувшего внутрь времени. Зеленым океаном взошли на лужайках дикие, невиданные травы, наполнив воздух тяжелым благоуханием, мхом поросли стены и узловатым, многоруким спрутом обвил окна виноград. Недвижный воздух — и тот наполнился движением, когда со стороны гор подул прохладный ветерок, унося запахи ночных цветов в даль, которая перестала быть декорацией.
Да, создатель этого места совсем не заботился о нем. Это была сцена, театр для его триумфа, обернувшегося поражением — но в любом случае не дом. Хотя есть ли у меня право критиковать того, кто сумел создать собственный — пусть и маленький, но настоящий мир и почему-то не захотел прилагать лишние усилия для того, чтобы сделать его реалистичнее. Быть может, застывшая гладь идеального изображения была ему милее, чем многообразие жизни — ведь даже для своей куклы он выбрал кристалл, а не что-либо еще.
Мучительное оцепенение сменилось блаженным покоем расслабленности. Казалось, что мы всегда были частью этого мира, выросли на полу в этой комнате, словно цветок или гриб и нет места лучше и правильнее, чем это. Даже колышущиеся в воздухе нити серебра стали медленней, как будто Тень тоже попала под очарование этого места — но из их пульсирующего кокона смотрело на меня неподвижное лицо Соусейсеки, и когда, наконец, разноцветные глаза медленно двинулись в сторону, чтобы взглянуть на меня, а идеальные губы тронула легкая тень рвущейся наружу улыбки, нельзя было сдержать вздоха облегчения.