Канун
Шрифт:
— Ну дак что, как у слона! Зато я здоровенный, а ты прыштик. Я с тобой что захочу, то и сделаю, а ты со мной ничего.
Никитка схватывает Петьку за шиворот и пригибает к земле:
— Вона! Вся твоя жизня тут!
Но все эти грубые издевательства против прежних Никиткиных жестокостей для Петьки — что хлеб с маслом.
Ожил Петька. Повеселел даже и порозовел.
Против прежнего не житье ему, а масленица.
Веня с Рыжим подружился. И не потому лишь, что Рыжий Тольку побил и за Петьку, затравленного Никиткою, заступился.
Другое
И ухарству Рыжего, перед чем благоговела славновская мелкота, краснобайству его прибауточному особенной цены Веня не придавал.
Наоборот, больше нравился Рыжий, когда молчаливо слушал Толькины рассказы или когда стружки подметал в мастерской хозяина своего, столяра Ивана Кузьмича Гладышева.
Но особенно теплотою какой-то веяло, когда вспоминал Рыжий по весне как-нибудь о Нарвской заставе.
— Травка теперь. Парнишки, поди, купаться скоро начнут. Весело, хорошо у нас, за Нарвской. Будто родные все промежду себя.
И, в тон скомороший впадая, сплевывал сквозь зубы:
— Черт, Кузьмич корявый! Угораздило сюда ехать жить. Сменял кукушку на ястреба.
И запевал горестно-шутливо:
Прощай, ты, Нарвская застава, Прощай, ты, Веников трактир!Этот Веников трактир нравился Вене, трогал даже. Точно в честь его, Вени — Веника, трактир назывался.
Роднил его с Нарвской заставой, которую, не зная, любил почему-то Веня.
— А в праздники! Эх, мать честная! Скобари наши партиями так и шалаются, с тальянками. Ломака впереди всех разоряется.
Рыжий передавал в уморительных картинах пение загулявших «скобарей», кривляние «ломаки» — запевалы:
Шел я лесом, Видел беса, Бес в чугунных сапогах! —дребезжал голос Рыжего.
— А тальяночка что змея — во, извивается!..
Кувыркается, ломаке подражая, по земле ожесточенно ладонями прихлопывает, топчет брошенную наземь шапку, взвизгивает:
— И-и-и, жаба, гад ену! Змей ползучий!
В восторге — ребятишки.
Особенно толстый Никитка.
— Гы-ы-ы!..
Ржет жеребенком. Щеки от смеха трясутся, выпирают, глаз — не видать.
Потом — драки скобарей:
— По черепам — песоцыной! Тростями железными — в коклеты искромсают, ей-ей!
И не может Веня понять, что хорошего в диких этих Рыжего рассказах, но слушает, затаив дыхание.
А иногда Рыжий запевал с искренней грустью:
Недалеко от Нарвской заставы, От почтамта версте на седьмой, Там, обрытый глубоким каналом, Для рабочих приют дорогой!И представлялась Вене шоссейная дорога, убегающая вдаль, от Триумфальных заставских ворот, между домами, где люди все как родные!
И казалось, что здесь, в Славновом доме, нет у него, у Вени, родных, а
там они, за Нарвской.И просил тогда Рыжего:
— Пойдем к вам, за Нарвскую, погулять.
Рыжий ласково, как никогда, хлопал Веню по плечу:
— Пойдем, брат Веник, обязательно пойдем!
И добавлял еще ласковее:
— Ты, Веник, изо всех ребят отменный. Только тихой больно. Надо позубастее быть. Без зубов, брат, никак невозможно. Съедят безо всякого гарниру.
За Нарвскую Веня попал совершенно неожиданно для себя.
Как-то зимою, вскоре после рождественских каникул, в воскресенье, Рыжий сказал Вене:
— Пойдем сейчас за Нарвскую. Обязательно сейчас нужно! — серьезно говорил и взволнованно.
— Надо спроситься дома, — начал было Веня, но Рыжий перебил:
— Не просись, не пустят.
— А может быть, пустят.
— Брось! Знаю! Я тоже не спрашивался своего корявого.
Веня еще мялся, но товарищ внушительно повторил:
— Обязательно сейчас!
По дороге Рыжий с таинственным видом сообщил, что сегодня Путиловский и вся вообще Нарвская застава идет к царю с прошением.
— Значит, брат, надо идти и нам. Что же мы, своих оставим, что ли? Верно, Веник? Ведь вся Нарвская пойдет! Наши столяры которые, чуть светок ушли.
— Да ведь я же не нарвский, — покраснел почему-то Веня.
— Ты вроде как бы нарвский тоже.
Далее Рыжий стал рассказывать, что рабочие решили говорить царю о своей жизни.
— Наш брат рабочий вроде как при крепостном праве живет, — говорил Рыжий, очевидно, не свои слова. — Знаешь, как при помещиках, давно еще крепостная жизнь была? Людей, как скот, продавали, драли розгами.
— А теперь же не так. Теперь все свободные. Царь-освободитель освободил, — перебил Веня, но Рыжий хмуро сказал:
— Освободитель! Много ты знаешь! Мы вот как-нибудь сходим к братеннику к моему, путиловский он. Он те расскажет про твоего освободителя-то.
— Какой он мой? — обиделся Веня. — Он меня не освобождал.
— Он никого не освобождал, — хмуро оборвал Рыжий.
Потом долго молчал. Шли торопливо по незнакомым Вене улицам.
Утро было холодное, ветреное. Холод пощипывал уши и носы.
— Сядем на конку, — предложил Веня, которому было очень холодно, — у меня есть деньги.
— Догонит, так сядем, — согласился Рыжий. — Только где ей догнать!
Действительно, шли долго, но конка не догоняла и ни один вагон не попадался навстречу.
— Не ходят конки чего-то, — задумчиво сказал Рыжий. — Пойдем, брат, скорее. Сейчас вот Нарвский проспект, а там и площадь и ворота.
— Эге, брат! — сказал Рыжий, когда вышли на площадь. — Вот те и раз! И фараонов-то!..
На широкой площади гарцевали всадники и грелись у костров солдаты.
Вене стало беспокойно при виде расположившихся, как на войне, солдат.
— Пойдем назад, — тихо сказал Веня.
— Куда назад!? — сердито спросил Рыжий и пошел, несколько замедлив шаг, по направлению к Нарвским воротам.
Но конный городовой издалека махнул рукою в белой перчатке.
— Не пропущают! — глухо сказал Рыжий.