Канун
Шрифт:
Толька бежит.
Длинные, в коротких штанишках, длинные, но полные ноги. Треплется ветром матросский воротник, прилипли вспотевшие на лбу волосы. Толька как Толька, всегда ведь такой!
И оттого, что в с е г д а т а к о й, — особенно безобразно, неприятно.
И все сплетается в голове: Толька — «штандар». Какое нехорошее слово «штандар!». Толька — буря в море.
Нехорошая буря! Толька…
«А еще в море бывают миражи, марево!..» — вдруг почему-то является мысль.
Толька — мираж! Толька — мираж!
И радостно, и страшно: «Толька — мираж!»
Сам
— Толька — мираж!
И вспомнилось вдруг, как огурчики лежали давно, в детстве раннем, зелененькие, на окне, «смеющиеся огурчики».
— Веня! Ты упадешь! — тревожный знакомый голос.
Веня вздрагивает.
Он — на окне. Во дворе не играют дети. Трубы напротив на флигеле освещены солнцем. Значит, вечер.
Мать гладит его по голове:
— Ложись спать! Разве на окне спят, милый?
— Я не спал, — отвечает Веня.
— Только храпел, а не спал, да? — улыбается мама.
— Нет! Только — не храпел, а Толька — мираж! — отвечает тихо мальчик.
— Ты глупости болтаешь какие-то! Спать хочешь? — хмурится мама.
Веню вдруг охватывает чувство непонятной тревоги. Сам не понимает, что говорит, ухватившись за руку матери обеими руками:
— Мамочка! Я Тольки — не хочу!
— Что? Как не хочешь? — не понимает мать.
— Я Тольки капитановского не хочу! — говорит Веня и чувствует дрожь и в голосе, и в теле.
— И не надо, милый! Не играй с ним! Он нехороший…
Но Веня говорит, еще сильнее дрожа:
— Мамочка, ты не понимаешь! Я не хочу его, Тольку, не хочу! Понимаешь, мамочка, милая?
Отчаяние, страх охватывают оттого, что мать его не понимает.
— Ма-а-ма!..
— Милый… — пугается мать. — Ты что? Он побил тебя, скверный этот мальчишка? Да?
— Нет, мама, нет! Ты не понимаешь! Ты пойми! Зачем — Толька? Не надо Тольки! Не надо! И теперь не поняла?
Отец, вошедший в комнату на истерические крики сына, сказал взволнованно:
— Этот Толька всех с ума сведет! Я в участок заявлю! Черт знает что с детьми из-за него делается!
Отец строго-настрого запретил Вене гулять во дворе.
— Гуляй в саду! Гораздо лучше, чем на вонючем дворе шляться. Или читал бы больше!
Веня принялся за чтение. Купил три книжки, дешевые, но красивые, с пестрыми, пахнущими краскою обложками: «Черный капитан», «Битва русских с кабардинцами, или Прекрасная магометанка, умирающая на гробе своего мужа» и арабская повесть «Босфорская змея».
Но несмотря на то что книжки были интересные, Веня никак не мог отделаться от непонятного, гнетущего чувства.
Точно книжки напоминали о чем-то нехорошем.
И вдруг понял: «Черный капитан» — виноват.
Он напоминает Тольку.
Капитан. Толька — сын капитана.
Отложил книгу — не хотелось уже читать.
А со двора неслись голоса играющих в солдатики детей.
— Нале-е-во! Кру-у-гом! Шагом марш! — слышалась команда. «Толька — командует!»
Вспомнил Веня — вчера Толька предлагал:
— Ты,
Веник, офицером будешь. Я — командир, а ты мой помощник. Я тебя обучать не буду и на часах тебе не надо стоять. А будешь только ходить и смотреть, чтобы часовые не спали.Но Веня отказался играть.
— Ты на меня чего-то злишься, — сказал ему Толька. — Я тебя считаю лучше всех, а ты меня не любишь.
Вспоминая теперь, за чтением, вчерашний разговор, Веня ощутил неприятную неудовлетворенность. А со двора опять послышалось:
— Напра-аво! Раз! Два! Три! Раз! Два! Три! Бе-е-гом!
И почему-то непреодолимо захотелось идти на двор, к играющим. И пошел.
Не играть с Толькою в солдатики. А зачем-то увидеть Тольку.
В лицо его ненавистное вглядеться.
И спускался когда по лестнице, странно опять было, как во сне, томительном и тяжелом, когда проснуться хочется и не можешь.
Выйдя во двор, пошел навстречу маршировавшим ребятишкам, но не дойдя до них — остановился.
Из квартиры в первом этаже (в нее вчера переехали новые жильцы, столяры) из окна вылезал мальчуган в пестрой ситцевой рубахе, босой и без шапки.
— Чего смотришь? Не узнал? — крикнул мальчишка.
Спрыгнул. Прошел мимо Вени. Шел мелкими шагами, плечами вертя, точно плясать собирался. Юркий, видно, и озорник. Волосы тоже озорные: рыжие, во все стороны торчат, будто сейчас только драли за вихры.
Лицо пестрое от веснушек.
Веня подумал: «Новый. От столяров».
Пошел следом за мальчишкою. А тот, поравнявшись с играющими, закричал, как заправский унтер:
— Рота-а! Кру-у-гом!
И, обратясь к Тольке:
— Эй ты, генерал-маёр Слепцов! Вот как командовать нужно!
Порядок был нарушен.
Мальчишки остановились, с недоумением глядя на чудного незнакомца.
— Рыжий! — тихо прыснул кто-то.
— Рыжий! Рыжий! — повторили уже громче.
А мальчишка, оскалив широкий и прямой, как щель, желтозубый рот, передразнил:
— Рыжий, рыжий! Эх, вы еще дразнить-то не умеете! Нешто рыжих так дразнят?
— А как? Ну как?
Рыжий запел серьезно и старательно, будто настоящую, песню, даже в такт помахивал рукою и притоптывал ногой:
Рыжий красного спросил: «Чем ты бороду красил?» Красный рыжему сказал: «Я не краской, не замазкой, Я на солнышке лежал, Кверху бороду держал».Почесал затылок и опять, семеня ногами, будто пританцовывая, подошел к Тольке:
— Дяденька, а дяденька? Достань воробышка!
— Ты кто такой? — строго спросил Толька, покраснев до ушей.
— А я, ваше благородие, — скороговоркою отвечал рыжий, — есть самый выдающий человек. А родина моя город Пске, Американской губернии, а звать Тимоха, рубаха писана горохом, штаны рисованы змеей. Вона кто я такой! — заключил рыжий, щелкнув языком, как пробкою.
И, не обращая внимания на загоготавших от восторга ребятишек, продолжал, глядя прямо в лицо Тольке: