Канун
Шрифт:
Аквилонов не разбивал ее иллюзий.
— Слово больше, чем дело, — говорил он убежденно, — слово рождает дело.
Она восторженно захлебывалась:
— Именно. И ты скажешь слово. Твое слово совершит чудеса. Ты — гигант… Ты…
Она, по обыкновению, запуталась и сказала некрасивую и смешную фразу, но осталась довольна ею:
— Ты всемирный светильник, а я — масло.
«Экое ты всемирное масло!» — насмешливо подумал Аквилонов и сказал:
— Первую умную женщину встречаю.
И поцеловал ей руку.
Она
Она ему скоро надоела.
Тогда написал ей такое письмо:
«Мне жаль тебя. Ты очень несчастна. Несчастие твое в том, что ты менее умна, чем начитанна.
В твоей бедной головке перемешалось все: древние мудрецы, потом разные Ницше, Шопенгауэры, Ибсены, Метерлинки, почему-то даже оба Дюма. Получился невозможный винегрет, каким ты и хотела кормить все человечество.
Мой совет: забудь всякие мировые вопросы, выкинь из головы этих Дюма и К°.
А главное — будь женщиной.
Женское в тебе есть.
Правда, лицом ты некрасива, но фигурою — недурна: хорошая грудь, превосходная линия бедер. Муж у тебя неплохой. А если хочешь, приходи ко мне. Буду ждать, но только как женщину, а если «с идеями» — прогоню».
Когда пришла — спросил:
— Согласна?
Вместо ответа вынула из муфты маленькую баночку.
Схватил ее за руку.
Она слабо вырывала руку, говорила тихо сквозь крепко сжатые зубы:
— Пусти! Нет, пусти! Все равно… Глаза у нее были потерянные.
Разжал ее руку. Баночку внимательно рассмотрел: на баночке ярлык с А д а м о в о й головой. Спрятал баночку в ящик письменного стола.
— Этот яд действует моментально, — сказал спокойно. — Глупо, милая.
Она плакала, закрыв лицо муфтою. Когда перестала плакать, снова спросил:
— Согласна?
Она вдруг быстро зашептала:
— Все равно убью себя. Не здесь, не у тебя. Собакой у порога твоего не издохну, не бойся!
Лицо у нее было в розовых пятнах, распухшее от слез.
Ему стало противно.
— Уйди, пожалуйста! — сказал он, не скрывая отвращения.
Быстро подошел к двери, распахнул. Губы вздрагивали.
— Иди скорей!
Она тихо пошла к двери, не спуская с него испуганных глаз. В дверях остановилась:
— Завтра… увидишь… в газете…
Зарыдала.
— Я газет не читаю, — сказал уже спокойно Аквилонов.
Произошло внезапно, как всегда. Началось с простого разговора. Говорили о бывшем служащем того же треста, где служил и Аквилонов, о некоем Елистратове, растратившем где-то в Харькове деньги.
Заведывающий трестом Крутиков спорил с помощником Давидовским:
— Нет, Осип Игнатьевич, — мотал головой добродушный и фамильярный Крутиков, — вы, милый, ничего не понимаете! Какая там эпидемия? Распущенность и нахальство!
— Именно эпидемия, —
уныло гудел густоусый Давидовский, — проследите по газетам — каждый день растраты.— Но это ничего не доказывает. Помилуйте, если я не принадлежащие мне суммы тащу в кабак или…
Крутиков оглянулся на машинисток и продолжал, понизив голос:
— …или к барышням, тогда я, значит, и любое преступление могу совершить. Увижу в Гостином бриллианты — и бац по витрине камнем. Это, по-вашему, эпидемия?
Обратился к внимательно слушающему Аквилонову:
— Вот, Алексей Исаевич, как вы считаете: могут ли преступления носить эпидемический характер?
— Нет! — ответил Аквилонов. — Эпидемия — явление временное, преступления — постоянное.
Крутиков потер лоб двумя пальцами:
— Скажите, Алексей Исаевич. Вы вот постоянно среди денег. Не бывало у вас желания…
— Украсть? — перебил Аквилонов. — Нет, Александр Иванович, растрату я не совершу. Смысла нет. В карты играю только в «акульку», на живых «акулек» тратиться не люблю — предпочитаю бесплатных. Пью редко и немного. К тому же через неделю получаю отпуск, так что растрата быстро обнаружилась бы. Ведь должен же я сдать деньги заместителю?
Крутиков весело засмеялся:
— Экий вы, батенька, чудак. Значит, на этой неделе не растратите? После отпуска? Тогда, что ли?
— Нет! — сказал Аквилонов серьезно и вдруг нестерпимо ясно почувствовал, что именно сегодня растратит деньги. — Нет! — повторил он громче, заглушая свою мысль, словно боясь, что Крутиков ее услышит.
И в тот же момент знал уже и сумму: три тысячи. И странно, ощутил, что эти три тысячи как бы уже лежат в кармане: тридцать бумажек по десяти червонцев каждая…
Длинный зеленый стол облеплен людьми.
За столом, н а м е с т е, выше, чем другие, блондин, с бесцветными глазами, глядящими на всех и ни на кого. В руке у блондина кривой, с закругленным концом, деревянный меч.
Голос — баритон. Плавный, бесстрастный.
— Продается банк «баккара»! Банк «баккара» продается!
Аквилонов выбросил пачку. Пальцы блондина перещупали бумажки. Деревянный ятаган прикрыл пачку.
— Продается банк «баккара»! Тысяча рублей, раз! Кто больше? Тысяча — два! Три!
Ящичек со вложенными в него картами придвинулся к Аквилонову.
— Может быть, за вас метать?
— Да, — ответил Аквилонов, хотя не понял вопроса.
Блондин поклонился, придвинул к себе ящичек. Заторопился, словно боялся опоздать:
— Граждане! Делайте игру! Ставьте деньги, граждане!
Потом снова плавным бесстрастным баритоном:
— Есть прием в «баккара»! Есть в «баккара» прием! Делайте игру!
Карты гладко заскользили по сукну. Над ухом Аквилонова кто-то ободряюще шептал:
«Вы возьмете, вы!»
— Банк выиграл, — сказал блондин. Придвинул к Аквилонову кучу денег.