Исповедь палача
Шрифт:
Ну а в руководстве NSB сидели отнюдь не дураки, и понимали все риски и перспективы.
Было два выхода: или смириться с неизбежным, ожидая, что рано или поздно TSMC окончательно сорвется с поводка, или играть на опережение, используя еще имеющиеся рычаги влияния внутри корпорации.
На предложение сделанное ему инспектором Фа Ян Гутман ответил положительно, пусть и не сразу. И вскоре по результатам переаттестации и проведения тестов внутри корпорации в его личном деле, с разрывом в несколько месяцев, появились пара новых строк: — «Лояльность интересам корпорации близка к абсолютной», а позже еще одна — «чрезвычайно высокий уровень креативности. Рекомендовано включить в состав группы „фокус”. — Такая модель продвижения „Умника” (позывной Гутмана) имела для NSB свои преимущества: с
Оказанное доверие Ян Гутман оправдал буквально через месяц — в решении так называемого «казуса Рахима Шарипова». В результате Корпорация смогла зайти на рынок одной среднеазиатской страны в более лояльном для нее формате, а Ян Гутман подтвердил на практике, что недавние записи в его про-файле не были пустым словом. Специалист умеющий найти красивый и неожиданный выход в самых сложных ситуациях — такую репутацию успешно нарабатывал себе Ян Гутман.
И уже примерно через год, после того как Ян Гутман получил позывной «Умник», его кураторы из разведки гораздо лучше понимали, что твориться внутри корпорации, — если не везде, то по крайне мере в тех направлениях, которые были или проблемными, или прорывными. Ведь именно туда чаще всего направляли группу «Фокус».
В рамках группы «фокус» Яна Гутмана часто привлекали на консилиумы, инспекции или мозговые штурмы, рассчитывая на его очередное озарение. — Там он, как правило, молчал и делал пометку в своем блокнотике, лишь изредка поднимая голову и делая замечание или задавая вопрос, часто сдвигающий дело с мертвой точки.
И когда его попросили принять участие в инспекции и определения потенциальной полезности объекта № 127 — он ничуть не удивился. Обычное — необычное задание, ничего нового.
И тем более что никто не удивился, что именно Ян Гутман, после проведения этой самой инспекции, с точностью до дня смог определить точную дату Конца Света.
Второе. Осколок прошлого. Виктор Штепке или за 80 лет до конца света.
Маленький человек лет 40, в очечках и с вечно выпадающей из нагрудного кармана ручкой о чем-то говорит с трибуны.
Много позже, уже через десятки лет после его смерти, он получит прозвище „Маэстро”. Но это будет потом, а сейчас будущий Маэстро, а пока что просто научный сотрудник Московского физико-технического института Виктор Яковлевич Штепке защищает свою кандидатскую. Он знает, что как минимум 4 белых шара — (белый шар — это голос „За”) у него есть, но за остальные 5 — нужно еще побороться.
И он борется, этот маленький нескладный человечек.
Тут, в Москве, этого бульбаша приняли если не с восторгом, то точно, что с теплотой, — несмотря на свою кажущуюся нескладность, маленький человечек умел не только налаживать новые связи, но и не терять старые, — и школьные, и институтские, и фронтовые. Но новичку все равно нужно доказывать свое место под солнцем Столицы, и он это делает.
На дворе сейчас начало 60-х, а страна, для которой живет и работает маленький человечек — все еще на подъеме, и признаков упадка вроде бы не наблюдается, даже в отдаленной перспективе, а люди все еще в массе своей по-хорошему религиозны.
Да-да, люди в СССР в массе своей все еще верят, — только одни все еще верят в обретении Царства Божьего после смерти, а другие — в построение его при их жизни. Ну, или хотя бы при жизни их детей.
Правда, в той стране критической массы адептов старой религии уже давно нет, да и оставшиеся скорее практикуют христианство, чем верят. В массе своей они крестят детей, потому что так принято, пост для них это скорее уже диета, при котором черная икра или мясо крабов это неплохая замена докторской колбасе, а стиль одежды при входе в храм несравненно важнее того, с чем человек туда пришел. И хотя из верующих они давно превратились
в прихожан, для которых вера в Бога заменилась верой в церковь, а Нагорная проповедь давно уступила место ритуалам и внешней атрибутике, среди них все еще встречались исключения.Впрочем, и адепты теории о постройке Царства Божьего на земле успели пройти примерно такую же трансформацию за пару десятков лет, и все более превращались из коммунистов в членов партии. Впрочем, исключения были и тут.
Таким исключением был и Штепке — он все еще верил в свою страну, причем не на потребительском уровне, а истово и все сердцем — на уровне идеалов. СССР ему все еще казался тем Прометеем, который вот-вот и понесет согревающий божественный огонь истины всем голодным и обездоленным народам мира.
Но Штепке был не только человеком верующим, но и человеком думающим, что редко, не так часто, как того хотелось бы, но все-таки бывает. А потому скромный аспирант вышел на защиту своей кандидатской с темой с „Темпоральный эффект: механизм, особенности, потенциал использования» не где-нибудь, а в ведущем московском вузе. Какие связи и знакомства он подключал, что бы перевестись из Минска в Москву — было неизвестно, но Столица приняла сябра вполне приязненно.
Сама же тема его кандидатской была глубоко фундаментальной, даже чересчур глубоко, а, говоря по-простому — была всерьез и надолго оторвана от жизни, но все же имела большой потенциал. Этому нескладному человечку снова повезло — глава приемной комиссии оказался человеком куда как более умным, чем о нем обычно думали (а дураком его точно что не считали), и потенциал темы оценил. Правда, отметив в заключении, что математические расчеты и выкладки могли бы быть полнее, обладай наука в настоящий момент на несколько порядков большими мощностями вычислительной техники, а ряд допущений будущего кандидата наук, возможно проверить на практике только путем проведения опытов на ускорителе заряженных частиц, с длинной основного кольца не менее 20 000 метров.
Если задаться вопросом — было ли что-то общее у этого худого белоруса с гениальным 20-леним парижским сопляком Эваристом Галуа и австрийским монахом-августинцем Менделем? То можно дать ответ — было! И это общее имело как монета два стороны — аверс и реверс, свой чет и нечет, свое счастье и свою беду.
Если у каждого человека есть свой запас везения, то, наверное, все что у него оставалось, Штепке потратил на защите своей кандидатской.
Возвращаясь ненадолго на свою малую историческую Родину из многомесячного московского сидения маленький человечек имел большие планы, перспективы, он хотел работать дальше, развивать свои идеи и теории, но ему все же не стоило садится в тот самолет.
О гениальном открытии 20-летнего французского математика Эвариста Галуа узнали только через двадцать лет после его гибели на дуэли.
Настоятель бенедектинского монастыря Грегор Иоанн Мендель австрийский биолог открывший законы наследственности был оценен потомками аж через полвека.
Судьба Штепке оказалась в чем-то схожа. Крушение самолета поставило крест на его научной карьере, да и на жизни впрочем, тоже.
Своей школы он создать не успел, и громких публикаций не сделал. Ну а последователи? — Последователи были. Но им тоже хотелось кушать, у них были семьи, которые не могли ждать, пока наука и техника разовьется до такой степени, что сможет подтвердить гениальные, но сугубо теоретические выкладки этого белоруса.
Все что оставил после себе Штепке — были жена с ребенком, небольшой домик на Слепнянке (пригород Минска), да сундучок с черновичками и записями, вынесенный на чердак того же дома.
К его кенотафу (кенотаф — могила без тела) на Чижовском кладбище несколько лет приносили цветы, — как обычно: сначала обильно, потом реже, а потом — только раз в году. О маленьком человечке забыли на долгие годы и десятилетия.
А Прометей, в которого так верил Штепке прожил еще около 30 лет. Правда, за это время он умудрился растерять тот божественный огонь, который он украл у Богов Олимпа, обрюзгнуть и пристраститься к зеленому нектару олимпийцев. Прометей — брюзга, Прометей, решивший что „давайте будем просто жить”, Прометей без божественного огня — такой Прометей Богам не был страшен.