Чтение онлайн

Восьмое и последнее, потому что в ордене братьев-миноритов тот, кто говорит безобразные, и бесполезные, и пустые, и непотребные слова, должен быть обвинен и наказан на деле, если он видел, и словесно, если он слышал. И это правильно, ибо «слова Господни – слова чистые» (Пс 11, 7). И в Уставе братьев-миноритов говорится [361] : «Чтобы ... слова их были продуманны /f. 241b/ и чисты на пользу и в назидание народу» и т. д. То же, Ис 43, 18–19: «Но вы не вспоминаете прежнего и о древнем не помышляете. Вот, Я делаю новое; ныне же оно явится; неужели вы и этого не хотите знать?» То же Апостол, 2 Кор 5, 17: «Итак, кто во Христе, тот новая тварь; древнее прошло, теперь все новое». Посему та святая женщина сказала, 1 Цар 2, 3: «Устаревшие слова [362] да не исходят из уст ваших; ибо Господь есть Бог ведения, и дела у Него взвешены». Посему Петр говорит в Первом соборном послании, 4, 11: «Говорит ли кто, говори как слова Божии». И еще Апостол, Еф 4, 22–24: «Отложить прежний образ жизни ветхого человека, истлевающего в обольстительных похотях, а обновиться духом ума вашего и облечься в нового человека, созданного по Богу, в праведности и святости истины». Для упомянутой темы подходят слова сына Сирахова, 28, 30: «Берегись, чтобы не споткнуться в языке твоем и не пасть пред злоумышляющими и чтобы не было падение твое неисцелимым до смерти» [363] . О том же, Сир 11, 29: «Не всякого человека вводи в дом твой, ибо много козней у коварного». И еще, Сир 8, 21–22: «При чужом не делай тайного, ибо не знаешь, что он сделает. Не открывай всякому человеку твоего сердца, чтобы он дурно не отблагодарил тебя». Есть много и других высказываний о языке в Священном Писании, подходящих к указанной теме, но больше всего – в Библии [364] . Теперь же этого достаточно.

Брат же Диотисальви, из-за которого мы это изложили, может быть оправдан по многим причинам; однако его слово не следует приводить в пример, дабы оно повторялось кем-либо, ибо Мудрец говорит в Притчах, 26, 11: «Как пес возвращается на блевотину свою, так глупый повторяет глупость свою». Первая же причина оправдания: он ответил /f. 241c/ «глупому по глупости его, чтобы он не стал мудрецом в глазах своих», Притч 26, 5. Вторая причина: говоря так, он не имел в виду буквального значения, ибо он был человеком, любящим шутку. Об этом сын Сирахов говорит, 19, 17: «Иной погрешает словом, но не от души; и кто не погрешал языком своим?» Поэтому Иаков говорит, 3, 2: «Кто не согрешает в слове, тот человек совершенный». Таким был Иоанн Креститель, о котором поется [365] :

Смолоду людских избегая сонмищ, Ты искал приюта в пещерах диких, Дабы не задеть чистоты душевной Словом случайным.

Третья причина: ведь он сказал это своим согражданам [366] , которые не извлекли из этого дурного примера, ибо они и сами были весельчаками и величайшими насмешниками. Где-либо в другом месте слово брата прозвучало бы дурно, о чем говорит сын Сирахов, 37, 31: «Ибо не все полезно для всех, и не всякая душа ко всему расположена». Апостол говорит в этой связи, 1 Кор 6, 12: «Все мне позволительно, но не все полезно». И ниже, 9, 5–6: «Или не имеем власти иметь спутницею сестру жену, как и прочие Апостолы, и братья Господни, и Кифа? Или один я и Варнава не имеем власти не работать?»

Апостол говорит, что у евреев не считалось зазорным, если апостолы и ученики Христа, которые проповедовали, водили с собой благочестивых женщин, прислуживающих им по мере сил своих; это делал даже Господь, как свидетельствуют Лука, 8, 2–3, и Матфей, 27, 55: «Там были также ... многие женщины, которые следовали за Иисусом из Галилеи, служа Ему» и так далее. У греков же считалось бы зазорным, если бы апостолы и другие проповедующие водили с собой женщин. И потому они отказывались водить их с собой, хотя и могли бы это делать. Посему Апостол говорит, 1 Кор 10, 23: «Все мне позволительно, но не все назидает». Об этом /f. 241d/ блаженный Франциск [367] сказал: «Благо – от многого отказаться, дабы не повредить мнению», то есть не повредить доброй славе. Но некоторые не заботятся о доброй славе, что является величайшей глупостью, потому что Мудрец говорит, Притч 22, 1: «Доброе имя лучше большого богатства, и добрая слава лучше серебра и золота». То же Еккл 7, 1: «Доброе имя лучше дорогой масти, и день смерти – дня рождения». Посему говорит сын Сирахов, 41, 15: «Заботься об имени, ибо оно пребудет с тобою долее, нежели многие тысячи золота». О том же говорит и Апостол, 1 Кор 8, 13: «Если пища соблазняет брата моего, не буду есть мяса вовек, чтобы не соблазнить брата моего».

Ведомы мне многие проделки этого брата Диотисальви, как и дела графа Гвидо [368] , о котором многие много привыкли рассказывать; я не описываю эти проделки, потому что они имеют скорее шутливый, чем назидательный характер. Как бы то ни было, брат Диотисальви вместе с архиепископом Равеннским, которого звали Теодорик [369] , человеком святым и весьма честным, совершил паломничество в заморские края. После Теодорика архиепископом был господин Филипп из Пистон или из Лукки. Затем – брат Бонифаций из ордена проповедников, родом из Пармы, получивший архиепископство из рук папы Григория X не благодаря своему ордену, а потому что он был из папской родни; и он теперь – архиепископ, великий оратор и крепко держит сторону Церкви.

Нельзя умолчать и о том, что флорентийцы не считают дурным примером, если кто-нибудь уходит из ордена братьев-миноритов, более того, они его оправдывают, приговаривая: «Удивляемся, как он столько времени оставался в ордене, ибо братья-минориты – безнадежные люди, по-разному себя унижающие». Однажды, услы/f. 242a/шав, что брат Иоанн Виченцский из ордена проповедников, о котором мы упоминали выше, хочет прийти во Флоренцию, они заявили: «Ради Бога, пусть он не приходит сюда. Ведь мы слышали, что он воскрешает мертвых, а нас и без того так много, что мы не можем поместиться у себя в городе». И очень хорошо звучат слова флорентийцев на их наречии.

Благословен Бог, который освободил нас от этого материала!

В эти времена был Примас, каноник Кельнский [370] , великий пройдоха, великий насмешник и величайший, обладавший быстрым пером стихотворец. Если бы он сердце свое посвятил любви к Богу, он бы достиг многого в богословии и был бы весьма полезен Церкви Божией. Я видел написанный им «Апокалипсис» [371] и многие другие его сочинения. Однажды, когда архиепископ [372] привел его «в поле» не «поразмыслить» (Быт 24, 63), а прогуляться, и Примас обратил внимание на красивых, сильных и откормленных архиепископских быков, пахавших на поле, архиепископ сказал Примасу: «Если ты сумеешь сочинить стихи о дарении быков раньше, чем они дойдут до нас после этого поворота, я их тебе подарю». Примас поинтересовался: «А ты действительно сдержишь слово свое?» Тот ответил: «Конечно, сдержу». И Примас тотчас же произнес:

Есть у меня охота до двух быков для работы. Их по епископской воле приму я и выведу в поле.

В другой раз он был в курии, и захотелось ему послать подарок некоему кардиналу. Он велел испечь 12 больших и превосходных хлебов из самой белой муки. А пекарь украл один из них. Тем не менее Примас отослал оставшиеся 11 хлебов со следующей запиской:

С Господом было двенадцать, а здесь лишь одиннадцать мнятся. Дар да не будет в остуду: то пекарь похитил Иуду.

В следующий раз, когда некий архиепископ послал ему в подарок рыбу, но без вина, он произнес:

Сердцем радуюсь, ибо – несут мне вкусную рыбу. Жаль, что вино не близко: забыл о нем архиепископ.

Еще:

Знаем: в оные лета святыню с ковчегом Завета Верно быки тянули, а все же в воде утонули.

Однажды ему дали /f. 242b/

слишком разбавленное водой вино, и он начал говорить [373] :

В чаше моей, разумеем, Фетида [374] слилась с Лиэем [375] : Хоть и она – божество, больше ее, чем его! Что ни болтай фарисеи, а лучшая сила в Лиэе: Хоть хорошо ему с ней – бог без богини вкусней!

И еще в другой раз он сказал о вине [376] :

Вот несут в застолицу vinus, vina, vinum – Но мужской и женский род мнятся здесь бесчинным: Не хочу в грамматике выбивать клин клином, Лишь в среднем возглашу: optimum Latinum! [377]

Также он был обвинен перед своим архиепископом в трех грехах, а именно, в пристрастии к любовным утехам, то есть в распутстве, в игре и в пьянстве. И оправдался он вот таким ритмом [378] :

Осудивши с горечью жизни путь бесчестный, Приговор ей вынес я строгий и нелестный: Создан из материи слабой, легковесной, Я – как лист, что по полю гонит ветр окрестный. Мудрецами строится дом на камне прочном, Я же легкомыслием заражен порочным, С чем сравнюсь? С извилистым ручейком проточным, Облаков изменчивых отраженьем точным. Как ладья, что кормчего потеряла в море, Словно птица в воздухе на небес просторе, Все ношусь без удержу я себе на горе, С непутевой братией никогда не в ссоре. Что тревожит смертного, то мне не по нраву: Пуще меда легкую я люблю забаву. Знаю лишь Венерину над собой державу – В каждом сердце доблестном место ей по праву. Я иду широкою юности дорогой И о добродетели забываю строгой, О своем спасении думаю не много И лишь к плотским радостям льну душой убогой. Мне, владыка, грешному, ты даруй прощенье: Сладостна мне смерть моя, сладко умерщвленье; Ранит сердце чудное девушек цветенье – Я целую каждую – хоть в воображенье! Воевать с природою, право, труд напрасный: Можно ль перед девушкой вид хранить бесстрастный? Над душою юноши правила не властны: Он воспламеняется формою прекрасной. Кто не вспыхнет пламенем средь горящей серы? Сыщутся ли в Павии чистоты примеры? Там лицо, и пальчики, и глаза Венеры Соблазняют юношей красотой без меры. /f. 242C/ Ипполита [379] в Павии только поселите – Мигом все изменится в этом Ипполите: Башни Добродетели там вы не ищите – В ложницу Венерину все приводят нити. Во-вторых, горячкою мучим я игорной; Часто ей обязан я наготой позорной. Но тогда незябнущий дух мой необорный Мне внушает лучшие из стихов бесспорно. В-третьих, в кабаке сидеть и доселе было И дотоле будет мне бесконечно мило, Как увижу на небе ангельские силы И услышу пенье их над своей могилой. Да хмельными чарами сердце пламенится: Дух, вкусивший нектара, воспаряет птицей; Мне вино кабацкое много слаще мнится Вин архиепископских, смешанных с водицей. Да, зовет по-разному к делу нас природа: Для меня кувшин вина – лучшая угода: Чем мои по кабакам веселей походы, Тем смелей моя в стихах легкость и свобода. Но звучит по-разному голос наш природный! Я вот вовсе не могу сочинять голодный: Одолеть меня тогда может кто угодно – Жизнь без мяса и вина для меня бесплодна. Неучей чуждается стихотворец истый, От толпы спасается в рощице тенистой, Бьется, гнется, тужится, правя слог цветистый, Чтобы выстраданный стих звонкий был и чистый. В площадном и рыночном задыхаясь гаме, Стихотворцы впроголодь мучатся годами; Чтоб создать бессмертный сказ, умирают сами, Изможденные вконец горькими трудами. От вина хорошего звонче в лире звоны: Лучше пить и лучше петь – вот мои законы! Трезвый я едва плету вялый стих и сонный, А как выпью – резвостью превзойду Назона [380] . Но всегда исполнен я божеского духа: Он ко мне является, если сыто брюхо. Но едва нахлынет Вакх в душу, где так сухо, – Тотчас Феб заводит песнь, дивную для слуха. В кабаке возьми меня, смерть, а не на ложе! /f. 242d/ Быть к вину поблизости мне всего дороже. Будет петь и ангелам веселее тоже: «Над великим пьяницей смилуйся, о Боже!» Вот, гляди же, вся моя пред тобою скверна, О которой шепчутся вкруг тебя усердно; О себе любой из них промолчит, наверно, Хоть мирские радости любы им безмерно. Пусть в твоем присутствии, не тая навета, И словам Господнего следуя завета, Тот, кто уберег себя от соблазна света, Бросит камень в бедного школяра-поэта! Пред тобой покаявшись искренне и гласно, Изрыгнул отраву я, что была опасна; Жизни добродетельной ныне жажду страстно: Одному Юпитеру наше сердце ясно. С прежними пороками расстаюсь навеки, Словно новорожденный, поднимаю веки, Чтоб отныне, вскормленный на здоровом млеке, Даже память вытравить о былом калеке. К кельнскому избраннику просьба о прощенье: За мое раскаянье жду я отпущенья. Но какое б ни было от него решенье, Подчиниться будет мне только наслажденье. Львы, и те к поверженным в прах не без пощады: Отпустить поверженных львы бывают рады. Так и вам, правители, уступать бы надо: Сладостью смягчается даже горечь яда. (Перевод О. Б. Румера)