Холм демонов
Шрифт:
И только один червяк, ростом шести сантиметров с лишком, весьма гладких форм (с прилично раскормленной, приятно округлой конституцией брюшка и поясницы), чувствуя, видимо, особо значимую важность своей представительной персоны, чувствуя возвышенный задор нахального удальства и собственноразумеемого достоинства - неспешным, ровным манером удалялся прочь, будто напрочь не понимая святотатственнейшей скверны противоправно преступнейшего своего поступка. Червь был немедленно отловлен да и пренеделикатнейшим образом помещён меж большого и указательного пальцев замёрзло синюшной сантехниковой руки...
Ещё мгновение - и извиваться бы ему на крючке, привлекая взоры томно любопытствующих карпов да карасей. Но червь... И
И лишь одно никак не удавалось дотошному сантехнику - поднести жало крючка к склизко раскормленному телу упрямого строптивца да и вонзить его именно туда, куда по совету Ростислава Ивановича должно было бы его вонзать,- лишь только случайным образом, на миг, посчастливилось приблизиться и даже приложить уже крючок к тому самому обговорено положенному месту, как червь, сильно дёрнувшись, в очередное вывернулся вбок да и, оцарапавшись об отточие жала, отчаянным невероятием развернулся к рыбаку...
Гнев... бешенство гнева... ярость и бешенство гнева... негодование и презрение, выражение непередаваемо изысканного отвращения (как будто червь с высоты своего шестисантиметрового роста с лишком смотрел на нечто ничтожнейше мелкое, негодно сквернейшее, на какую-нибудь и вовсе пренедостойнейшего вида блоху или вошь, мерзость и дрянь),- всё это явственно читалось на гладко закруглённой, закровавленной морде дородно развитого представителя сановитой червячной расы. Казалось, ещё мгновение, и червь, багровея раздувшейся шеей, промолвит увещевательно грозным, беспощадным тоном начальника какого-нибудь замухрыжно захудалого ЖЭКа: "Экий ты, Андрей Вильгельмович, премерзостнейший мерзавец, шельма и дрянь!"... И только опытный, отменно опытный наблюдатель, съевший не только собаку, а даже, пожалуй, что и целый воз крупно-кристальной соли на чтении потаённейших движений скрытной натуры, и только вот этот высоко умудрённый бесценным своим опытом наблюдатель смог бы заметить где-то там, в углу грозно нахмуренных червячьих глаз, дрожащий отблеск совершенно, казалось бы, неожиданного к упоминанью, совершенно, казалось бы, постыднейшего чувства... постыднейше низменный порыв отчаянно животного ужаса и страха.
Растерявшись, а отчасти и испугавшись, Андрей Вильгельмович выпустил червяка из своих закоченевших рук и оторопело наблюдал, как оскорблённо негодующий червь, полный спесиво гордынной вальяжности и достоинства, неспешно удаляется прочь...
У Ростислава Ивановича начался нешуточный клёв - поплавок, ещё мгновение тому назад недвижимо красовавшийся на мертвенно холодном полотне водной глади, вдруг мелко вздрагивал, начинал дрожать, подпрыгивать, пускать вокруг себя мелкие круги - чаще, чаще, ещё чаще против прежнего и, наконец, влекомый неведомой силой, резко и быстро нырял куда-то вглубь и вбок, предвещая зазевавшемуся рыбаку заветно желанную удачу незнаемого улова.
Андрей Вильгельмович с прискорбным увлечением стороннего наблюдателя следил за рыбацким торжеством удачливого своего сотоварища, однако ему было совестно сознаться в собственной неловкости да и попросить у Ростислава Ивановича хотя бы пару-тройку тех самых полнощёко откормленных красавцев-червей... Хотя, положим, Ростислав Иванович безусловно и смилостивился бы над оплошавшим своим компаньоном, но в голову раздосадовано огорчённого финна невероятнейшим роем незвано мысленных соображений взошло...
И Бог его знает, что тогда пригрезилось Андрею Вильгельмовичу - скажу больше, автор вовсе даже и не обязан подробно наперечёт знать мыслительно потаеннейшие порывы своего героя, затем что они, эти порывы, как правило, у всякого рассуждающего сантехника имеют суть характер непостоянный, изменчиво
капризный и скверный и очень часто напрямую зависят от непостоянных же обстоятельств оказии, места и времени.Только об одном (как вскоре поймёт достопочтеннейший читатель - наиважнейшем для дальнейшего повествования) мы можем говорить с почти полным уверением достоверного знания: именно здесь Андрею Вильгельмовичу, вначале намёком робкого соображения, туманно и неясно, как бы невзначай, подумалось, что неплохо было бы заняться (исключительно для достаточности персонально личностного рыбацкого потребленья), - заняться по примеру престарелого селекционера, собственно, разведением полнощёко изысканных и вёртких красавцев червячного рода. Выгоды, явственно и живо рисовавшиеся Андрею Вильгельмовичу, были несомненны, затраты - очевидно ничтожны и счастливо уменьшались до размера сущебездельно обнадёживающего слова "мелочь".
Неожиданная эта мысль настолько увлекла и воодушевлённо заполонила растроганное воображение начинающего рыбака, что он уже готов был позабыть (а позабыв, даже что и простить) и промозглый холод утра, и собственную свою оплошность, и неблагодарно своевольное бесчестье червяков, и, возможно, впечатляющий взоры и самое душу, завидно обильный и счастливо многообещающий клёв своего компаньона.
Ничто не вечно, но, напротив, всё скоротечно и неизбежно преходяще. Минул без следа и достопамятно значимый день злополучной рыбалки. Радостно окрылённый Ростислав Иванович, однако же, всё никак не мог взять в толк, отчего у Андрея Вильгельмовича выловленных карасей оказалось двое против его двадцати трёх, а молоденьких трёхсотграммовых карпиков и вовсе ни одного. Но лиха беда начало - сам Андрей Вильгельмович остался весьма доволен этим днём, его началом, уловом и лишь мечтательно воздыхал о вероятно будущих экспедициях (что безусловно обличает в нём натуру прирождённо истого рыбака) и о специально взращённых для этих экспедиций пятисантиметрово зрелых экземплярах червей-красавцев.
Однако же для выращивания этих красавцев необходимо было одно пренепременнейшее условие - был необходим пусть маленький, ничтожный, но всё же некоторый участок земли; причём отыскать этот пусть заброшенный, бесполезный и никому не нужный участок надо было именно в городке, где счастливо проживал наш сантехник, и даже по возможности чем ближе к его жилищу. Дачный участок не подходил по одной простейшей, но весьма важной причине - не появляясь на даче по пять-шесть дней, Андрей Вильгельмович справедливо и не без основания полагал, что за отсутствием ежедневно бдительнейшего отеческого контроля, его черви могут быть подвергнуты акту бессовестнейшего насилия, а именно - акту изъятия каким-либо первым, случайно подвернувшимся, страсть как охочим до рыбалки и чужого добра дачником.
Проведши на даче долгобессонно ужасную ночь (в неотступных и навязчивых мечтаниях своих о червяках, рыбалке, изменчески непостоянной и горестной юдоли, недостаточности слесарского дохода, убогости слесарского же инструмента, сломанной ножке кухонного табурета, жирных карасях и гигантских карпах, Ростиславе Ивановиче с поразительной удачливостью его в искусстве рыболовли и соблазнительной увёртливостью витийственного увещеванья), уже на следующее утро, невыспанный и разбитый, Андрей Вильгельмович садился в переполненную маршрутку. Эта довольно потрёпанная маршрутка ежедневно, в определённо обусловленный час, курсировала между дачным посёлком и небольшим курортным городком, где проживал наш кроткий финн.
Маршрутка с потёрто засиженными сиденьями неопределённого цвета была переполнена отъезжавшими после выходных дачниками. Было душно, сильно пахло укропом, свежими огурцами, цветами, землёй... и ещё, непреодолимо навязчиво и скверно, чем-то знакомо тошнотворным и приторно сладким, мутящим разум и вызывающим непередаваемый эффект неизбывного отвращенья. Андрею Вильгельмовичу показался на удивление знакомым этот запах, однако он не мог тут же, сразу и вдруг припомнить, где именно слыхивал его ещё совсем недавно...