Холм демонов
Шрифт:
Оттого-то сердце Андрея Вильгельмовича, будто сердце невинного, чистого дитяти, радовалось каждой встрече со страницей (пусть самой ничтожно неказистой, измятой и никчёмно бездарной) ещё не прочтённого им меж строк, невиданного ранее и дотошно не изученного нового документа.
Ты можешь согласиться, мой читатель - не было ничего чрезвычайно исключительного в том, что меж сослуживцев Андрей Вильгельмович прослыл исключительным буквоедом, а за глаза к нему и вовсе надёжно и прочно прилепилось неприличнейшее прозванье, прозвание, которое добропорядочному автору, автору, любящему своего героя, вымолвить вслух, а тем более прописать печатным тихомолком несколько неловко и совестно... Ну да впрочем, что уж там... Сослуживцы за глаза, промеж собой, с несколько насмешливым пренебрежением именовали
Но шло время, служба продвигалась вперёд, и Андрей Вильгельмович, тихо и в срок дослужившись до чина майора, получил давно присмотренное местечко зампотыла в небольшом курортном городке того же военного округа. В ведении Андрея Вильгельмовича оказалось несколько небольших пансионатов санаторного типа, проходящих по военному ведомству как лечебницы от разнообразнейших кишечно-пищеварительных недоразумений, нажитых скверной нервотрёпной службы, огрехами воинского рациона и чрезмерно усердным потреблением горячительных напитков, что вообще было отнюдь не редкостью для низшего, среднего, а часто что и высшего командного состава той армии, в которой посчастливилось служить нашему финну.
Надо бы ещё заметить в скобках, что сам процесс непробудно оглушительного потребления этих самых, исключительно вредоносных правильному пищеварению горячительных излишеств отнюдь не противоречил сложившимся в то время и в том обществе представлениям о мере допустимого и о пристойности этого самого допустимо возможного.
Служба стала походить на тихую, ничем невозмутимую жизнь какого-нибудь вовсе гражданского человека, даже лучше,- какого-нибудь чиновника районного масштаба. Дела шли само собою именно так, как им надлежало идти; об утренних и вечерних построениях, нарядах да прочей воинской строгости Андрей Вильгельмович вскоре и вовсе счастливо позабыл за полным отсутствием таковых; начальство, из высшего, поправить свой пищеварительный тонус не заявлялось вовсе (у него, у высшего, для того имелись специальные пансионаты да санатории куда более престижного и респектабельного вида) - самое большее, кто мог наведаться, так это какой-нибудь сизоносый подполковник, жалующийся на всё и вся, недовольный всем и вся и страдающий от постоянной мигрени, редкого стула, обжорства и ежевечернего пьянства. Немногочисленные сослуживцы, находясь в большинстве своём под началом именно Андрея Вильгельмовича, вполне искренне и добровольно спешили прислужиться своему новому начальнику, с любезной находчивостью простодушного верноподданничества, настойчиво и ярко, доказывая своё участливое рвение во многих, почти во всех, отправлениях не только служебного, но и частного порядка его, Андрея Вильгельмовича, существования.
Ежедневные мелкие подношения (курочкой, грибами, вареньями, разносолами, проводкой, рубероидом, краской, цыплятами и прегадко рыжим котёнком) уже не воспринимались как нечто из ряда вон выходящее, но, напротив, как само собой разумеющаяся обыденность, не принять которую почиталось чуть ли не обидой, чуть ли не демонстративно неуважительной крайностью со стороны неблагосклонно вскапризничавшего зампотыла.
Одним словом, среди этой провинциальной, благословенно забытой начальством и Господом Богом глуши Андрей Вильгельмович чувствовал себя неким полномочно всемогущим государем, неким чуть ли не отцом, чуть ли не добродетельным патриархом мирной и дружной семьи,- семьи приязненно симпатизирующих ему, услужливо и мелко подличающих перед ним подчинённых сослуживцев.
Впрочем, ещё одно, новое и чудное обстоятельство теперешнего его положения как-то неожиданно и случайно открылось перед взорами Андрея Вильгельмовича. Начальственная смётка настолько упрочилась в уверенно окрыленном, самомнейно укрепившемся духе его, что при чтении, составлении и сверке очередного служебного документа наш майор чувствовал в себе силы, способности да и непреодолимую потребность (о чём раньше он не смел даже и потаённейше возмечтать в сокровенно прытких, заветнейших мечтаниях своих),- потребность не только и не столько читать тайнопись открывающегося межстрочного повествованья, но самому расставлять парадный фрунт волнующе значимых, отобранных исключительно по его, Андрея Вильгельмовича, самовластному усмотрению букв и цифр.
В Андрее Вильгельмовиче
проснулся художник, быть может величайший, непревзойдённейший, невиданнейший до того в веках тысячелетней истории художник - по потрясающей новизне творческого прозрения, по остроте непредвзято отстранённого, смелого суждения, по увлекательной обнажённости заветно пленительнейших красот раздумчивого повествованья.Ему было знакомо всё: неисповедимые тайны души и обширнейшие картины мирозданья, начертанья небесных сфер и линии земных судеб, бессистемная логика мысли и вздорная система поступка, непредсказуемая механика причины и безжалостная пружина следствия,- всё, всё, над чем некие любопытствующие доброхоты из беззатейно ограниченного человечьего племени ломают в веках себе да и иным другим, потворствующим им ротозеям, головы, всё это было открыто пред наивным, чистым и потому непритязательно отстранённым взглядом нашего майора.
Сообразуясь с этим своим сокровенно искушённейшим уверением в силе и опыте познанья, Андрей Вильгельмович начал творить. Вначале робко и несмело, тихо и почти неприметно он позволял себе лишь поменять в отдалённом, затёртом углу какого-нибудь незначительного документа что-то слишком нахально подбоченившуюся крикливую букву А на приветливо благообразную послушницу О, либо же неумно щетинящуюся колючим своим ежом литеру К на ловкую и бойко податливую, ласкающую взоры и услаждающую душу говорливую болтунью Л.
Вообще же, в толпе покорных его власти и прихоти печатных знаков образовалась немногочисленная, но особая партия избранных любимцев, партия символов, наиболее часто упоминающихся в письме межстрочного повествованья, фаворитно приближённых его, Андрея Вильгельмовича, благосклонно вообразительному вниманию и покровительственно утешенному милованью. Остальная же алфавитная масса была оттеснена в разряд иногда необходимых по смысловому звучанию, но низких по статутному своему положению (менее желанно достойных упоминания на письме) подданных.
Со временем, впрочем, маленькие успехи скрытного его творчества перестали удовлетворять величию масштабов оригинально разворачивающегося и неуёмно взрастающего гения. Андрей Вильгельмович жаждал большего, был способен к большему и, главное, был готов к большему. Картины, рисовавшиеся пред его взорами, были пленительно прекрасны, образы - соблазнительно затейливы, и оттого воодушевлённый замыслом всё новых и новых сказочных сюжетов, фантасмагорических видений и поучительных иносказаний он стремился передать их на письме во всей вдохновенно-необузданной, буйной красоте первозданного созданья.
Целые вязи, на первый взгляд, ничего не значащих букв и цифр начали, к неописуемому восторгу и тайному удовольствию Андрея Вильгельмовича, начали выстраиваться на полупустом пространстве уныло смиреннейшей ведомственной строки. Сомкнуто ровными, плотными рядами эти буквы и цифры, сливаясь и поглощая в себе (вербуя в свою бесчисленную рать) исконно законную цифирь документа, образовывали тот самый парадно торжественный, витийственный фрунт вообразительного повествованья. Возможно ли себе представить ликование самодеятельного автора, заслышавшего впервой, ощутившего в полную силу правильную податливость послушно звучащих письменных знаков?!
Заметим и то - малопонятная неожиданность этих пиитически проникновенных писаний была бы невдомёк лишь тебе, простодушный мой читатель. Андрей Вильгельмович мог растолковать суть написанного с любого, самым случайным образом выбранного места любого же, самого что ни на есть незначительного и заваляще ничтожнейшего документа, прошедшего через его руки.
О скорбь моей души! О грусть! О печаль! Сердечная, неизбывно проникновенная печаль повествованья!
Само собой разумеется, что творческие свершения Андрея Вильгельмовича не могли долгое время оставаться незамеченными. Среди ближайшего окружения любого из человеков неизменно найдётся некий добросовестнейший доброжелатель, некий сокровенно незаменимейший приятель, который всегда будет рад прислужиться ближнему и вполне по-дружески, добровольно и простодушно укажет драгоценному своему сотоварищу, ближайшему его окружению да и просто всему свету на любую ничтожнейшую оплошность, на малейшую и незаметнейшую скверность, которую неведомо каким образом, неизвестно какими путями этот разлюбезный доброжелатель самым подробнейшим манером разузнает, разнюхает да и выведет наружу. Нет даже такого, утаиваемого по умолчанию, отчаянно скрываемого факта, которого бы не проник любознательно благожелательнейший взгляд этого, впрочем, достойного человека.