Холм демонов
Шрифт:
Но шло время. Оказавшийся не у дел, лишённый власти и, самое главное, возможностей власти, лишённый малейших средств к существованию, Андрей Вильгельмович был принуждён устроиться наконец сантехником в один из тех, знакомых ему и попечительно прежде руководимых им пансионатов. Туда, где ещё совсем недавно Андрей Вильгельмович счастливо был начальником и майором, зампотылом и офицером, чиновником и семьянином, и где с горделивой заносчивостью самомнейно значимого восхваленья считал себя почти полномочно всемогущим государем, почти отцом, почти патриархом мирной, услужливой и всенепременно подличающей перед ним семьи подчинённых сослуживцев.
Впрочем, надо бы отметить, что эти самые прежние подчинённые сослуживцы, те самые, которые раньше, находясь именно под началом Андрея Вильгельмовича,
Однако даже в этих, новых и плачевно безысходных обстоятельствах Андрей Вильгельмович оставался верен себе и сохранял привычки смиренной скромности и дотошно въедливого (присущего исключительно уроженцам финской стороны) педантизма. Даже теперь, будучи заурядным мастером резиновых прокладок и разводного ключа, трубной резьбы и сальниковой набивки, он, Андрей Вильгельмович, не позволял себе небрежения в накладывании пусть самого второстепеннейше необязательного, второсортно бессмысленнейшего бандажа на трубу самого никчёмного и захудало ненужного стояка. Или же, к примеру, закручивая шуруп и не смея противиться неизъясненнейшим наклонностям пунктуально неторопливой своей натуры, Андрей Вильгельмович терпеливо и стойко продолжал находиться в исключительно неудобном и прекаверзно дурном положении тела именно до тех пор, покамест этот очередно заржавленный шуруп, с усильным напряжением тщедушных его сил и несгибаемой воли, не бывал вкручен в положенное ему место (в мысль Андрею Вильгельмовичу, даже пустым, случайным ненароком, не входила общеспасительная догадка сметливого славянина о громовержно размашистом, мгновенном водворении этого самого шурупа на то самое единственно предназначенное ему место коротким и мощным ударом безапелляционно тяжёлого молотка).
Есть ли необходимость, мой проницательный читатель, лишний раз упоминать о безусловно неизбежном, верном и само собой разумеющемся: люди, близко знающие Андрея Вильгельмовича, со всегдашней душевностью насмешливого остроумия (впрочем, безобидные и по-своему добрые люди) по-прежнему именовали нашего героя - немчурою, а иногда, с особым удовольствием находчиво ёрнического острословья - фашистом.
Чуден позднею осеннею порою вид отлетающего за горизонт ключа. Ключа серых откормленных уток. И чего не взбредёт тогда раздумчивой дремотою в вашем растроганном уме, и чего не проснётся в странно душевном отголоске, и чего не развернётся перед вами в картинах ярких и печальных, и что не аукнется, не разольётся, не раскобенится, не раскочевряжется, не пропоёт и не пронесётся залётной тенью вообразительного повествованья пред вашим грустно очарованным взором? И как тогда доброму человеку удержаться, досадуя на избыток незапно нахлынувших, заветнейших мечтаний, чтоб прослезившись и махнув рукой, не крякнуть истово и громко да не примолвить убедительнейше красноречивым сумасбродом: вот оно... эвоно чего-то!
Так и годы жизни нашего заглавного героя (подобно этому неуловимому ключу диких, откормлено жирных уток) промчались мимолётной и быстрой чередою. Теперь Андрей Вильгельмович предстаёт пред нами неприметным, сухоньким человечком пристойно почтенных лет и соответствующей этим летам скромно невыразительной и огорчительно престарелой наружности.
Лысина на его голове (с неизменной аккуратливостью покрываемая в летние жары холщовой панамкой белого, а с осенних непогод добротной кепкой серо-крапового оттенка), так вот эта, досточтимо знакомая по предыдущему повествованию лысина весьма даже препорядочно разрослась до размеров среднестатистического блина. Надо бы также заметить, что, несмотря на тщание в покрывании этого блина головными уборами белого и крапово-серого расцвета, он, этот приснопамятно знакомый нам блин, отнюдь не отличался изнеженной невинностью розоватого отлива, но, напротив, с годами весьма своевольно, достопримечательно и чудно приобрёл убедительнейший признак сурово возмужалого, обветренного и вполне себе загорело пропечённого
желтоватого блина. Даже больше, стоило бы ещё прописать маленькую, частную и почти необязательную к распространению подробность из жизни этого блина,- наш блин отнюдь не выделялся здоровым блеском подсолнечномасленого благополучия, но, напротив (что весьма характерно для блинов именно этой возрастной принадлежности), отличался видом скромно изношенной потёртости да поблёкло непритязательной оригинальности.Пожалуй, больше ничего и не изменилось ни в судьбе, ни в окружении, ни в обстоятельствах существования знакомого нам финна. Андрей Вильгельмович жил там же, в том же городке и по-прежнему работал скромным сантехником в небольшом пансионате санаторного типа. Щупло непоказная его фигура настолько стала обыденным и почти необходимо привычнейшим атрибутом не только пансионата, но и городка вообще, что на неё уже давно ровным счётом никто не обращал хоть сколь-нибудь значительно заинтересованного внимания.
Ничего не изменилось в жизни Андрея Вильгельмовича... разве одно (что имеет прямое, наиважнейшее отношение к фабуле дальнейшего повествования),- наш финн обзавёлся дачей. Дачный участок, находящийся в пятнадцати километрах за чертой города, неприлично отличался именно своей крохотной мизерностью и собственно совершеннейше дрянной негодностью земли, под него отведённой (в пансионате при распределении паёв совершенно справедливо решили, что сантехнику, по причине его холостяцкого одиночества, и этого надела будет хватать с избытком). Однако же Андрей Вильгельмович и тому был рад чрезвычайно. Со временем была возведена одноэтажная хибарка в одну комнатёнку, закрывавшаяся на тяжёлый, заржавлено неприступный амбарный замок.
Именно здесь Андрей Вильгельмович познакомился с Ростиславом Ивановичем, близким соседом по дачному участку - бухгалтером какого-то там коопторга, не весьма удачливым садоводом и аграрием, но закоренело неугомонным и неутомимо скорым на подъём рыбаком, которого однако же сам Андрей Вильгельмович именовал Иванычем, рыбьим прихвостнем, а также по-дружески, с некоторым оттенком потаенно скрытного восхищенья - карасятником.
Наблюдательный мой читатель, случалось ли тебе заметить именно странность этих садоводческо дачных товариществ - их члены знают друг друга и обращаются друг к другу исключительно и не иначе как через уважительную, почти неизменно обязательную форму по отчеству и на вы:
– Егор Фомич, душенька, когда вы наконец уберёте к чёртовой матери шифер с моего огорода?
– Нет, Илья Прокопьевич, моя коза отличается изыском чистоты и благородства; напротив того, ваша породистая сука - разбойник, каких поискать.
– Оля Петровна, вы вот осенью поленились обтрусить орех,- расплодили ворон; а вот теперь по весне, вот сороки мне весь посеянный горошек повытаскали!
Как согласится читатель, безусловно исключительное применение форм настоятельной толерантности имеет свои несомненнейшие преимущества.
Но знакомство Андрея Вильгельмовича с Ростиславом Ивановичем дивно переросло из просто дачного знакомства в некий род соседской привязанности и товарищеской приязни. И даже больше, можно в совершеннейшем уверении утверждать, что они стали почти приятелями, почти друзьями.
Во-первых, они обращались друг к другу не иначе как на ты:
– Здравствуй, Андрей Вильгельмович,- при встрече обыкновенно говаривал бухгалтер коопторга,- Здравствуйте пожалуйста, - весьма вежливо ответствовал благовоспитанно находчивый сантехник.
Во-вторых же, Ростислав Иванович, без сомнения проявляя чувства высочайше доверительного благоволения, в замысловато ярких и чудно привлекательных рассказах о рыболовных своих досугах простосердечно и без утайки делился важнейше наисекретнейшими сведениями рыбацкой премудрости. Кому доводилось сталкиваться с гражданами, неистово увлечёнными по части навыков и смекалистой сноровистости рыбацкого мастерства, тот верно согласится, что выудить у них, у этих граждан, пусть самый заурядный, никчёмный и бездарно пошлейший рецепт самой что ни на есть пошлой и бездарно отвратительнейшей мастырки - можно почитать за счастие почти несбыточное, а уж выведать секреты хитроумно витиеватого вязания крючков - немыслимая, неслыханно редчайшая по невиданной своей значимости удача.