Холм демонов
Шрифт:
Кроме того, ещё вовсе не редкость особый, тщеславно беспокойный род людей, главный акцент существования которых, чудно показательный, значимый акцент существования, сводится всегда, везде и единственно к осуществлению потаённо заветнейшего, усильно лелеемого и издавна внушаемого в себе желания, кажется, основного желания всей их целеустремлённейшей жизни,- неистового желания славы. Оттого-то вся суть помыслов, чаяний и надежд неугомонных соискателей этой самой, капризно неуловимой и непостоянной славы извечно сводится к одному - поиску всеми возможно доступными путями хоть какого-либо рода нарочитой популярности.
Именно для таинственно священнодейственного (в их глазах) прикосновения к передаваемой из уст в уста наушной известности, пусть даже самой захудалой и никчёмно вздорной, эти люди готовы на всё - как на невиданно жертвенное
Андрей Вильгельмович также в свою очередь мог бы (и имел бы на то всю бесспорную серьёзность оснований), сердобольно сетуя и жестокосердно негодуя, вспомнить некоего предостойно добрейшего человека, некоего разлюбезнейшего доброжелателя, некоего бывшего своего сослуживца, некоего капитана, который формально, по чину службы, будучи под непосредственным началом нашего маиора, будучи несколько младше и по годам, тем не менее был принят самим Андреем Вильгельмовичем с подобающим великодушием благоволивого наставничества - а именно: добродушно приязненно и открыто. Капитан был вхож в дом Андрея Вильгельмовича, пользовался всеми правами чуть не доверенного приятеля Андрея Вильгельмовича и по покладистому снисхожденью его, Андрея Вильгельмовича, дружеского благорасположения был поставлен чуть ли не на равную ступень, занимал статусное положение едва ли не равного ему сотоварища. Старшинство Андрея Вильгельмовича лишь изредка выказывалось в ласкательстве покровительственного поощрения и дружестве товарищеской же его опеки.
Однако уже очень скоро Андрею Вильгельмовичу с очевидной долей ярко прочувствованного, негодующего сожаленья пришлось горько раскаяться в своей беспечальной открытости и самонадеянно излишней доверчивости.
Капитан, заприметив творческие посягательства Андрея Вильгельмовича на многострадальную строку внутриведомственного документа, по-дружески (незамедлительно и вдруг) решил прислужиться старшему своему сотоварищу и вполне добросовестно да подробно указал вышестоящему начальству на факты безусловно гениальнейших поползновений новоявленного мастера пера. Кроме того, будучи по природе своей человеком ищущим знаков скандальной знаменитости, будучи неугомонным соискателем той самой неуловимо привлекательной и капризно показательной славы, а также будучи разбитным малым безупречно привлекательной наружности и безусловно неосновательных нравственных начал, злосчастный капитан почитал чуть ли не долгом, чуть ли не святейшей обязанностью своею попытаться обольстить прехорошенькую жену своего неосторожно снисходительного наставника.
План соблазнения удался и вполне; кроме того, именно по настоянию капитана любовная интрижка получила широчайшую, насколько это было возможно, известность и распространение. Чтобы получить больший эффект яркозвучной фабульности и историйной занимательности, крикливый эффект новостной затейливости и сентиментальной значимости, капитан сделал всё возможное для как можно более скандального и громкого расторжения брака начальственного рогоносца. В свою очередь, чтобы возыметь как можно скорейшую наглядность этих самых эффектов, слащавых эффектов куртуазного жеманства и делано пикантного романтизма, негодяй, после доноса получивший должность отстранённого своего патрона, с незамедлительной решимостью благороднейшего человека весьма самоотверженно и поспешно женился на прехорошенькой и простодушно глупой своей пассии. Вскоре, с очередным переводом по службе, новоиспечённая пара и вовсе навсегда исчезла из вида несчастного Андрея Вильгельмовича.
Изгнанный из армии, утративший былое положение, всеми покинутый и забытый Андрей Вильгельмович оказался совершенно один в беспамятстве скорбного и безысходно бедственного своего положения. Даже фигура его с этого времени приняла какое-то выражение покорной забитости и робкого смирения пред отвернувшейся от него, капризно неблагодарной и взбалмошно эгоистичной
изменщицей судьбой. Худые плечи и сутулая спина невысоко невзрачной и щупло непоказной фигуры именно с этого времени стали... стали как-то по-особому, именно, сутулы и худы. Печать самодовольного покоя и мирволивого удовлетворения, ранее столь счастливо, уютно и казалось навсегда поселившаяся на безмятежно округлившемся и важно начальственном его обличье, выказывающаяся в гордыне уверенно развёрнутых и приподнятых плеч, в приятно-пружинной красоте самолюбованно подтянутой осанки, в аккуратной, нарочито показной примятости безупречно чистого кителя, в тщеславном блеске строго отточенных погонных звёздочек,- одним словом, всё это сменилось начертаньем обречённой безысходности да выражением равнодушно невыразительной грусти и скучной отрешённости одновременно.О горесть! о горесть многостранично многострадальнейшего повествованья! О горечь строк, горечь многословно разноречивейших чувствий!
Ты верно весьма удивишься, мой читатель, узнав, кого же в первую голову винил мой Андрей Вильгельмович во всех тех бесчисленных и неслыханных деяниях, кои произошли с ним в весьма короткое время, во всём том скверном, огорчительно недостойном и печальном, что невероятнейшим образом изменило самую суть его существования. Во всех этих бедственных недоразумениях и скорбно вопиющих несправедливостях несчастный майор винил отнюдь не себя, не легкомысленно прехорошенькую свою супругу и даже не подлого и злонамеренно дерзкого подчинённого своего сослуживца...
Во всех ужасных испытаниях неприкаянно горестной своей судьбины Андрею Вильгельмовичу достало сообразительной находчивости обвинять... обвинять ранее служившие верой и правдой, умозрительно ласкаемые и лелеемо перебираемые буквы и цифры из того самого парадно-торжественного фрунта вообразительного повествованья. Все, все они (даже те, кои прежде выгодно пользовали статус фаворитно избранных любимцев),- все, все они были обвинены в крамольной, тяжкой измене и отнесены в презренно низкий разряд опально изгнанных, преступных негодяев.
С тех самых пор Андрей Вильгельмович думать позабыл о прекраснодушной тайнописи межстрочного повествованья. Гримаса неизбывного отвращения и робкого неудовольствия всякий раз неожиданно и ярко проявлялась на его безразлично отрешённой и невыразительной физиономии, едва лишь стоило ему заприметить какой-либо листок, какой-либо клочок печатного текста, в котором меж строк, всенепременно и вдруг выскальзывала, преподло гнуснейшим, намекающе пренеприятнейшим образом выскакивала которая-либо буква из тех самых обманно-красноречивейших предательских букв, прежних наперсников покровительственного внимания и творческого любования.
Скажу даже больше, не только буквы, но также (и даже в большей степени) люди, особенно самоуверенно безапелляционные всегдашнею своею правотою, лаконично категоричные и чванливо сановитые люди чиновного круга, люди прижимистые, смекалистые и находчиво изворотливые в требовательной основательности измышлённого ими же грозного фантома,- фантома, именуемого буквой закона, люди причастные к составлению и написанию той самой, невыразительно скучной, сухой и чопорно взыскательной строки ведомственного документа,- эти то люди, невесть отчего и почему, в глазах Андрея Вильгельмовича приобрели неожиданное значение, значение отвратительнейших и мерзко недостойных людей.
Говорила ли в Андрее Вильгельмовиче ревность оказавшегося не у дел бывшего чиновника, был ли это праведный гнев несостоявшегося, оскорблённо уязвлённого, непризнанного и постыднейшим образом затёртого в веках творческого гения,- судить не берусь, но одно можно утверждать с достоверной убеждённостью: Андрей Вильгельмович до самой глубокой старости носил в себе это непреодолимое, отчасти неожиданное и нам не совсем понятное чувство - чувство брезгливости и гадливого отвращения ко всем печатным буквам и цифрам, а в особенности буквам и цифрам, пошлейшим и бездарно негоднейшим образом вписываемым чиновничьей рукой в гнусно унылое поле официального документа. Именно в них Андрей Вильгельмович с умозрительным размахом беспокойно творческой своей натуры предполагал неистребимейший корень зла, всепечальнейший источник вселеннозначимых несчастий, горестей и бед.