Чтение онлайн

Под началом великого человека Никиты Ивановича Панина Фонвизин имел счастье служить более десяти лет и, лишившись «командира», с которым был «одним сердцем и одной душой», служить далее не мог и не хотел. Принимая свое решение, Фонвизин, возможно, руководствовался стародумовским принципом, в соответствии с которым дворянин имеет право «взять отставку» лишь в том случае, «когда он внутренно удостоверен, что служба его отечеству прямой пользы не приносит». Формально именно эта причина была названа основной, вынудившей Фонвизина пойти на столь решительный шаг. В датированном мартом 1782 года прошении на имя императрицы Фонвизин, между прочим, пишет: «Жестокая головная болезнь которою стражду я с самых детских лет, так возросла с моими летами, что составляет теперь нещастие жизни моей. Оно тем для меня тягостнее, что отьемлет у меня силы продолжать усерднейшую службу мою Вашему Императорскому Величеству. В сей крайности состояния моего принужденным нахожусь, припадая к освященным стопам Вашего Императорского Величества, всеподданнейше просить моего от службы увольнения». Просьба Фонвизина была милостиво удовлетворена, и в отставку он вышел в чине статского советника с ежегодным пенсионом в три тысячи рублей из доходов почтового ведомства (с которым Фонвизин был связан по службе и деятельности которого планировал посвятить отдельную работу под характерным названием «О почтах»). За полгода до петербургской премьеры «Недоросля» в сентябре 1782 года 37-летний Денис Иванович Фонвизин, счастливый в браке витебский помещик, петербургский домовладелец, пенсионер и антиквар, не сделавший служебной карьеры, но приобретший славу талантливого драматурга, навсегда расстается с Коллегией иностранных дел и посвящает себя исключительно

литературной деятельности. Вскоре находится и журнал, на страницах которого досужий автор получает возможность печатать свои самые разнообразные работы.

С мая 1783 года в России начинает выходить концептуально новый, принципиально отличающийся от всех издававшихся на рубеже 1760–1770-х годов русских журналов «Собеседник любителей российского слова», содержащий «разные сочинения в стихах и прозе некоторых Российских писателей». Задуманный Екатериной Великой и переданный в формальное управление Екатерине Малой, княгине Дашковой, журнал, по наблюдению современной исследовательницы, был призван не высмеивать пороки, как предлагалось в первом екатерининском проекте — журнале «Всякая всячина», но, организуясь по принципу «сборной солянки», консолидировать все лучшие интеллектуальные и литературные силы России вокруг императорского двора и самой императрицы. В «Собеседнике» были напечатаны «Записки касательно российской истории» и «Были и небылицы» Екатерины II, многочисленные оды Державина, статьи и стихотворения Богдановича, Хераскова, Княжнина, Муравьева, Кострова и семь отнюдь не драматических сочинений знаменитого комедиографа Фонвизина. О его репутации остроумного и ядовитого сатирика говорит хотя бы напечатанная в 3-й части «Собеседника» анонимная эпиграмма «На некоторую зрительницу комедии „Бригадир“»:

Весьма веселую вчера играли Драму, Хотя смеялись все, но я приметил Даму, Котора смехом тем была раздражена; В советнице себя увидела она.

Имя автора комедии неизвестный стихотворец не называет, но в этом, по всей видимости, нет необходимости: Фонвизина-драматурга знают все без исключения читатели нового журнала.

В 1-й, а также в 4-й и 10-й частях «Собеседника» Фонвизин публикует новую для себя работу — «Опыт российского сословника», краткий словарь русских синонимов (термин «сослово» Фонвизин вводит как аналог французского «synonyme»), а в 3-й части — «Примечание на критику, напечатанную на 113 и 114 страницах II части „Собеседника“, касающуюся до „Опыта российского сословника“». Правда, как свидетельствует письмо Якову Булгакову из Монпелье от 25 января / 5 февраля 1778 года, за подобную работу он уже принимался, но без большого успеха. «A propos, — пишет он своему университетскому приятелю. — Я вижу, что и лексикон наш умирает при самом своем рождении. Повивальная бабка, то есть Даниловский (вероятно, другой университетский товарищ Фонвизина, переводчик с французского — Николай Иванович Даниловский. — М. Л.),плохо его принимает. Я считал его за половину, а он еще около первых литер шатается. Уведомьте меня искренно, не спала ли у него охота. Я купил уже и le Grand Vocabulaire. В мае он его верно получит; но если молодец ленится, то пожалуйста, по привозе le Grand Vocabulaire продайте скорее и деньги ко мне переведите, а я за здоровье Данилевского раздам их нищим, между которыми много будет за него богомольцев и из кавалеров Св. Людовика». Мы не знаем, о каком словаре идет здесь речь, «спала ли» у Данилевского «охота» заниматься этой работой и получил ли Фонвизин деньги для нищих кавалеров; известно лишь, что в конце 1770-х фонвизинский лексикон закончен не был. Что касается «свойств» русского языка, то они интересовали Фонвизина с детства, и о них он рассказывал во Франции на заседании общества «Свидание литераторов» в том же 1778 году.

«Французский след» просматривается и в «Опыте российского сословника»: по наблюдению исследователей, в основу этого фонвизинского сочинения положена многократно переиздававшаяся в XVIII веке внушительных размеров книга французского лингвиста Габриэля Жирара «Французские синонимы: их различные значения и правильное употребление». У аббата Жирара Фонвизин заимствует значительную часть материала, вслед за аббатом Жираром же утверждает, что по своему значению синонимы отнюдь не тождественны, «что одно слово не объемлет никогда всего пространства и всей силы знаменования другого слова и что все сходство между ними состоит только в главной идее».

Как бы ни интересовался Фонвизин «российским языком», как бы умело им ни пользовался, его первые публикации в «Собеседнике» выдают в нем не столько квалифицированного лексиколога, сколько хорошего переводчика с французского. Правда, приведенные и подробно рассмотренные в «Опыте российского сословника» примеры со всей определенностью показывают, что его составителем является автор сатирических статей новиковских журналов, творец «Бригадира» и «Недоросля», человек, интересующийся отечественной литературой и имеющий представление о работах французских философов. О близости «Опыта российского сословника» к новиковской традиции говорит, например, приведенная в статье «Ум, разум, разумение…» «история известного Глупона», который имел в три года «смыслгодовалого младенца», затем последовательно и с большим успехом доказал отсутствие у него понятия, разумения, воображенияи дарования.По окончании учебы Глупон показал окружающим, что не может подчинять страсти рассудку,а став начальником, вызвал общий смех подчиненных своим рассуждением;слова, «наполненные разума»,«в устах Глупона казались величайшим дурачеством»; став же по воле «слепого случая» «знатным господином», он наглядно продемонстрировал, «что в нем толкумало, умане бывало». Ясно, что Глупон — родной брат Глупомысла, Скудоума, Безрассуда, Несмысла и прочих недалеких персонажей новиковского «Трутня». В «Собеседнике» этот персонаж встречается еще однажды, правда, в помещенной в 11-й части журнала анонимной эпиграмме «На Глупонова» он обозначает бездарного поэта, а не глупого начальника:

Вопрос. В один Глупонов год Наделал с триста од; Однако ж ни одной он в свет не выпускает. Скажи, умно ли он иль глупо поступает? Ответ. Глупонов написал и прозу и стихи, Чтоб всякому читать за тяжкие грехи. Хоть грешников и есть на свете очень много, Но их наказывать не должно слишком строго.

На связь «Опыта российского сословника» с комедиями Фонвизина указывает сделанная им подборка синонимических рядов: кроме статьи «Ум, разум, разумение», автор включает группы «Сумасброд, шаль, невежда, глупец, дурак» и «Животное, скот». Отныне, читая «Бригадира», должно иметь в виду, что «глупец тот, которого ум весьма ограничен. Дурак, который ума вовсе не имеет», а «смотритель» «Недоросля» не должен забывать, что «все то создание, которое имеет душу живу, называется животным.Следственно человек и скотпод сие название подходят. Но если человек называется в добром смысле животным,то скотоминаче не именуется, как в дурном смысле, то есть когда рассудок управляет им не больше как скотом». Среди слов, давших героям «Недоросля» говорящие имена, в «Опыте российского сословника» описаны не только вышеназванный «скот», но и «старый» («старый человек обыкновенно любит вспоминать давныя происшествия и рассказывать о старинных обычаях», чем на протяжении всей комедии и занимается Стародум), и «милый» («мил кто любим», и единственным «любовником» в «Недоросли» оказывается жених Софьи Милон). Естественно, среди перечисленных в разделе «Звание, чин, сан» военных чинов наряду с прапорщиком

и майором назван бригадир.

Несколько необычным для Фонвизина может показаться предложенный им краткий экскурс в историю русской литературы (в разделе «Писец, писатель, сочинитель, творец» он объявляет, что «у нас в древности писцов было мало; из них отличился Нестор, писатель Российской Истории. Между сочинениями нынешнего века славен Ломоносов, творец лучших од на российском языке»); однако, учитывая интерес императрицы к древней истории управляемого ею государства, упоминание Фонвизиным Нестора-летописца странным не кажется. В том же, что истинной «славой россов» был, остается и будет всегда лично знакомый Фонвизину «бессмертный Ломоносов», в России сомневались очень немногие. Зато указание на французских авторов в работе, созданной переводчиком с французского по образцу французского же исследования, выглядит вполне ожидаемым: Фонвизин напоминает российскому читателю, что «Волтеровы письма наполнены остротою», и, опровергая непатриотические заявления русских галломанов о превосходстве французского языка над русским, цитирует Клода Адриана Гельвеция, утверждавшего в своем трактате «Об уме», что сами французы не могут однозначно ответить на вопрос, что такое «esprit».

В «Опыте российского сословника» Фонвизин выглядит автором ученым, степенным и в высшей степени лояльным по отношению к властям: например, синонимы «основать, учредить, установить, устроить» он употребляет в предложении, звучащем в высшей степени верноподданнически: «В России Екатерина II основала общество благородных девиц, учредила наместничества, установила совестный суд и устроила благочиние». Ядовитым и дерзким критиком существующих порядков Фонвизин выступает в другой своей работе — в «Вопросах сочинителю „Былей и небылиц“». Издатели «Собеседника» просят пишущую братию готовить критические материалы и направлять их издателям же или самой княгине Дашковой; Фонвизин незамедлительно составляет свои «неудобные» (а подчас и не всегда уместные) вопросы и пересылает их «дежурившему» в эту неделю издателю, автору «Былей и небылиц». Согласно преданию, Екатерина Романовна Дашкова и старый знакомый Фонвизина, недавно вернувшийся в екатерининскую Россию Иван Иванович Шувалов уговаривали фрондирующего писателя отказаться от мысли опубликовать в «Собеседнике» свои, по наблюдению современной исследовательницы В. Проскуриной, абсолютно не соответствующие концепции издания претензии; однако Фонвизин проявил твердость, и его «Вопросы» увидели свет в 3-й части журнала. Поступок Фонвизина явно противоречит характеристике, данной ему Вяземским, который, ссылаясь на свидетельство Петра Васильевича Мятлева, отмечал, что «при самом скором и беглом уме он никогда и никого умышленно не огорчал, кроме тех, кои сами вызывали его на поприще битвы на словах»; императрицу же он огорчил и огорчил пресильно.

Прочитав творение неизвестного автора, Екатерина была крайне раздражена, особенно возмутительными ей показались 14-е вопросы (в авторской версии их сразу два): «14. Имея Монархиню честного человека, что бы мешало взять всеобщим правилом: удостаиваться ея милостей одними честными делами, а не отваживаться проискивать их обманом и коварством? 14. Отчего в прежние времена шуты, шпыни и балагуры чинов не имели, а нынче имеют и весьма большие?» По ее мнению, на такую беспримерно дерзкую выходку мог осмелиться лишь Шувалов, незадолго до этого осмеянный императрицей в «Былях и небылицах» и, следовательно, имеющий все основания чувствовать себя оскорбленным (в ее зарисовке он представлен нерешительным и двоедушным «соседом»: «…когда я гляжу на него, тогда он, утупя глаза в пол, передо мною важничает, труся, однако мне мысленно» и «лишь ропщет противу меня заочно, а в глазах мне льстит»). Раздосадованная Екатерина назвала сочинение не решившегося открыть свое имя автора дерзостью и сатирой, но, не желая отказываться от данных ею обещаний и даже на время отходить от выбранного ею шутливого тона своих рассказов (приверженность которому императрица демонстрирует в первых же строках сочинения: «Великое благополучие! Открывается поле для меня и моих товарищей, зараженных болячкою бумагу марать пером, обмакнутым в чернила. Печатается „Собеседник“ — лишь пиши да пошли, напечатано будет…»), сопроводила публикацию «прямодушных» вопросов «чистосердечными» ответами. Надо сказать, что российская императрица была мастером подобной полемики: через пять лет после описываемых событий, в 1788 году, начнется последняя в XVIII столетии русско-шведская война, и «Семирамида Севера» вступит в литературную схватку со шведским королем Густавом III; его многочисленные обвинения и претензии будут опубликованы в русском переводе и в сопровождении насмешливых ответов августейшей кузины и новой «мудрой княгини Ольги» Екатерины II. Сейчас же открытию «военных действий» предшествует своеобразное «объявление войны». По словам очевидцев, ознакомившись с вопросами Фонвизина, разгневанная Екатерина вскричала: «Мы отомстим ему!» и, отвечая неизвестному огорчителю, с удивительным изяществом (что отмечали до- и пост-, но только не советские исследователи) «переиграла» своего оппонента, заставила его публично капитулировать и обратиться к издателю с просьбой о публикации «добровольной исповеди». «Признаюсь, что благоразумные ваши ответы убедили меня внутренне, что я самого доброго намерения исполнить не умел и что не мог я дать моим вопросам приличного оборота… видя, что вы, государь мой, в числе издателей „Собеседника“, покорно прошу поместить в него сие письмо», — просит Фонвизин в своем покаянном обращении «к господину сочинителю „Былей и небылиц“» от сочинителя «Вопросов».

Наиболее эмоциональным, похожим скорее на отповедь выглядит ответ императрицы на второй процитированный 14-й вопрос: «…NB. Сей вопрос родился от свободоязычия,которого предки наши не имели; буде же бы имели, то нашли бы на нынешнего одного (шута, шпыня и балагура. — М. Л.)десять прежде бывших». Как и в комедии «О, время» Екатерина противопоставляет здесь прекрасное настоящее страшному прошлому и, нанося «несправедливому» критику повторный «удар», передает слово выведенному в «Былях и небылицах» некоему разговорчивому дедушке. «Молокососы, — говорит видавший виды ворчливый защитник екатерининского царствования. — Не знаете вы, что я знаю! В наши времена никто не любил вопросов, ибо с оными и мысленно соединены были неприятные обстоятельства; нам подобные обороты кажутся неуместны, шуточные ответы на подобные вопросы не суть нашего века; тогда каждый, поджав хвост, от оных бегал». В екатерининское же царствование, как следует из опубликованной в том же «Собеседнике» оды Державина «Фелица», «…свадеб шутовских не парят, / В ледовых банях их не жарят, / Не щелкают в усы вельмож, / Князья наседками не клохчут, / Любимцы въявь им не хохочут / И сажей не марают рож»; теперь о самой монархине не запрещается «и быль и небыль говорить», и каждый желающий может безнаказанно задать ей любой, даже самый дерзкий вопрос.

Если Екатерина, отвечая на вопросы смелого автора, охотно сопоставляет прекрасные новые порядки со старыми безобразиями, то Фонвизин, по наблюдению автора первой французской биографии драматурга, нередко сравнивает любезное отечество с нелюбимой им заграницей и интересуется у всезнающего сочинителя «Былей и небылиц», почему «у нас» так, когда «у них» все совсем иначе: «Отчего у нас спорят сильно в таких истинах, кои нигде уже не встречают ни малейшего сомнения?»; «Отчего многие приезжие из чужих краев, почитавшиеся тамо умными людьми, у нас почитаются дураками; и наоборот: отчего здешние умницы в чужих краях часто дураки?»; «Отчего в Европе весьма ограниченный человек в состоянии написать письмо вразумительное и отчего у нас часто преострые люди пишут так бестолково?»; «Как истребить два сопротивные и оба вреднейшие предрассудка: первый, будто у нас все дурно, а в чужих краях все хорошо; второй, будто в чужих краях все дурно, а у нас все хорошо?» Последний фонвизинский вопрос: «В чем состоит наш национальный характер?» — выглядит естественным завершением этой череды обращений и сопровождается весьма полным и хорошо продуманным ответом императрицы: «В остром и скором понятии всего, в образцовом послушании и в корени всех добродетелей, от Творца человеку данных». Это «похвальное слово» русскому национальному характеру «господин сочинитель „Былей и небылиц“» произносит с подачи оппонента, в данном случае выступающего в качестве доброжелательного партнера, а не беспощадного критика. Правда, как следует из «извинительного» письма в редакцию, автор злополучных вопросов императрице о критике существующих порядков даже не помышлял и спрашивал лишь о «злонравных и невоспитанных членах» общества, правильное устройство которого не вызывает у него ни малейшего сомнения. Ведь «в душевном чувствовании всех неисчетных благ, которые в течение слишком двадцати лет изливаются на благородное общество», он не уступает ни своему почтенному адресату, ни любому из своих «сограждан», и осуждает всех, с этой мыслью не согласных: «…надобно быть извергу, чтоб не признавать, какое ободрение душам подается».