Фонвизин
Шрифт:
Возможно, с увлечением Фонвизина «вещами, до художеств принадлежащими», связано появление так называемого «отрывка из „Биографического словаря живописцев и скульпторов“», однако точное время создания этого перевода автором не указано и остается неизвестным. Кажется, наиболее подходящим местом для работы над такого рода сочинением была бы Италия, где Фонвизин с восхищением рассматривал «драгоценные картины и антики», но исследователей смущает тот факт, что среди упомянутых в этом фрагменте европейских мастеров нет ни одного итальянца. Итальянцев среди них действительно нет, однако про первого же представленного публике живописца «Аарсенса или Аэрсена» сказано, что Pietro Longoон именуется именно по-итальянски. Как бы то ни было, по небольшому отрывку, представляющему собой краткие описания жизни и творчества семи художников, чьи имена начинаются на букву «А», трудно судить о составе всего неизвестного нам оригинала, и середина 80-х годов кажется самой вероятной датой появления этого перевода. Это предположение представляется тем более обоснованным, что Фонвизин не только рассказывает о творениях того или иного живописца или скульптора, не только оценивает художественные достоинства произведений искусства, но и обращает внимание на их
Фрагмент «Биографического словаря» — не единственный пример перевода лишь самого начала попавшей в руки Фонвизина книги: точно так же русский автор ограничивается переложением начала «Смерти Авелевой» Соломона Геснера и первых стихов шестой песни «Илиады». Трудно сказать, почему Фонвизин бросал едва начатую работу: не имел возможности довести перевод прославленных поэм до конца или уже изначально планировал не выходить за рамки небольшого отрывка? Заманчиво предположить, что работа над «Биографическим словарем» оборвалась вопреки намерениям переводчика и что закончить свой, вероятно, объемный труд Фонвизину помешала болезнь, однако аргументами, подтверждающими эту гипотезу, мы не располагаем.
А. Стричек утверждает, что еще до болезни, во время путешествия по Германии, Фонвизин переводит с немецкого «Рассуждение о национальном любочестии», главу большой книги швейцарского врача Иоганна Георга Циммермана (в фонвизинском варианте — «из сочинений г. Циммермана»). Однако, как и в случае с отрывком из «Биографического словаря», определить точно, когда и где был выполнен этот изданный в роковом для Фонвизина 1785 году перевод, не представляется возможным. Среди причин, побудивших русского путешественника обратиться к творчеству знаменитого писателя и корреспондента императрицы Екатерины Великой, исследователи называют естественную для Фонвизина потребность, оказавшись в Германии, вновь заняться немецким языком и обыкновенным для него интересом к затронутой Циммерманом теме. В самом деле, швейцарский мыслитель цитирует горячо почитаемого Фонвизиным «мужа великого разума» аббата Антуана Леонара Тома и тем самым связывает «Рассуждение о национальном любочестии» со «Словом похвальным Марку Аврелию». Теперь, в середине 1780-х годов отечественного философа Дениса Ивановича Фонвизина занимают проблема национальной гордости и связанные с ней «преимущества и вредности». Вслед за мудрецом Циммерманом он полагает, что лишь человек, верящий в свои таланты и свою удачу, способен совершить «великие деяния»; «лишенный же сего упования», «почитающий себя меньше прямой своей цены» становится не годным ни к чему великому «рабом другого». Из пространных и, в версии Фонвизина, чрезвычайно туманных (по наблюдению того же Стричека) размышлений Циммермана следует, что не только отдельный индивид, но и вся нация должны испытывать к себе «благородное почтение», воодушевляться пламенной любовью к отечеству и помышлять исключительно об общем благе. Свои рассуждения известный всем европейским монархам доктор-эрудит сопровождает многочисленными примерами из древней истории, ссылается на Лоренса Стерна, любимого Фонвизиным Соломона Геснера (чьи «поэмы, исполненные благородныя и бессмертный натуры, производят в юношестве удивительное действие»), упомянутого Тома и выглядит весьма убедительным. Судя по всему, во время очередного своего вояжа по Европе российский писатель-коммерсант был занят не только поисками и приобретением сокровищ европейского искусства, но и размышлениями на столь близкие ему морально-этические темы, размышлениями и переводами трудов известнейших европейских философов.
Из многочисленных фонвизинских текстов следует, что главной добродетелью и государственного мужа, и частного лица он считает прямоту и честность; не случайно описанный им идеальный гражданин является непременно «честным человеком» (как сказано в одном изданном в тот же год, что и фонвизинский «Бригадир», шведском рассуждении некоего скрывающегося за инициалами Р. В. северного философа, «честным человеком называют лишь такого, которого ни лестью, ни посулами, ни угрозами невозможно заставить сойти с истинного пути»): честные люди, проникнутые «национальным любочестием», упоминаются в переводе книги Циммермана, в «Вопросах сочинителю „Былей и небылиц“» «честным человеком» называется российская монархиня, из жизнеописания графа Панина следует, что «титло честного человека дано ему было гласом целой нации», о себе в тревожном для Панина и его сторонников 1773 году Фонвизин говорит, что он «на Бога положился во всей своей жизни, а наблюдает того только, чтоб жить и умереть честным человеком», печальная история добродетельного советника Александра Македонского, «честного человека» Каллисфена рассказывается Фонвизиным в его одноименной повести, по всей видимости, созданной во время болезни автора и изданной в 1786 году в петербургском журнале «Новые ежемесячные сочинения».
Несмотря на все приложенные современными исследователями усилия, обнаружить в этом произведении следы французского или немецкого влияния не удается, и фонвизинский «Каллисфен» единодушно признается оригинальной попыткой русского писателя создать новое жизнеописание загадочного современника Александра Великого.
Об историческом Каллисфене известно, что он был внучатым племянником Аристотеля, в качестве историографа участвовал в Персидском походе Александра, за отказ пасть перед царем ниц был казнен и (информация, не заинтересовавшая Фонвизина) ошибочно признавался автором популярного во всем мире (в том числе и в Древней Руси) романа об Александре Македонском, знаменитой «Александрии». В известных каждому образованному россиянину «Сравнительных жизнеописаниях» Плутарха о Каллисфене сказано, что Александр всегда «недолюбливал его за строгость и суровость», что многочисленные «софисты и льстецы» ненавидели философа из-за его популярности и манер («ибо Каллисфен большей частью отклонял приглашения к царскому столу, а если и приходил, то своей суровостью и молчанием показывал, что он не одобряет происходящего»), что «своим поведением Каллисфен очень озлобил» царя Македонии, охотно
поверившего наговорам клеветников и в конце концов подвергшего дерзкого выскочку суровому наказанию. По сведениям Плутарха, «некоторые сообщают, что Александр повесил Каллисфена, а другие — что Каллисфен умер в тюрьме от болезни»; возможно, «Каллисфена семь месяцев держали в оковах, под стражей, чтобы позднее судить его еще в большом собрании, в присутствии Аристотеля, но как раз в те самые дни, когда Александр был ранен в Индии, Каллисфен умер от ожирения и вшивой болезни».Каллисфен, каким он представлен в повести Фонвизина, — истинный философ, достойный ученик Аристотеля, отправленный наставником ко двору добродетельного Александра и призванный, находясь рядом с великим завоевателем вселенной, «покорить мир законам мудрости». Поначалу афинскому мудрецу сопутствует успех: Александр, по его собственным словам, опасающийся, чтоб «яд лести не проник в душу его и не отравил добрых его склонностей», а потому просивший Аристотеля прислать к нему нелицемерного советника, несказанно рад прибытию греческого посланца Каллисфена, готов во всем следовать его разумным указаниям и выслушивать самые горькие истины. Справедливость суждений добродетельного мужа поражает македонского царя, и он, внимая гласу своего разумного друга и вопреки мнению большинства вельмож, отказывается казнить семью побежденного Дария и истребить жителей покоренной недавно «Козрозецкой области». Добродетельный и человеколюбивый монарх, прислушивающийся к советам истинного философа и избегающий льстивых заверений порочных царедворцев, — вот идеал правителя, каким его видел Аристотель и которому хотел соответствовать великий Александр. Однако, о чем Фонвизин объявлял уже в «Недоросли», честным людям придворная жизнь категорически противопоказана, оказавшись там, они не могут не рассердиться или не рассердить окружающих, и вскоре беспорочный Каллисфен становится жертвой придворных интриганов. Царский любимец Леонад решает погубить благородного соперника и, пустив в ход клевету и насмешку, обычное оружие бесчестных негодяев, настраивает нестойкого Александра против беззащитного философа.
Кажется, повествуя о несчастной судьбе Каллисфена, Фонвизин вспоминает покойного шефа Никиту Ивановича Панина, в свое время изрядно пострадавшего от вельможных недоброжелателей, Орловых, Чернышева, Потемкина, и кончившего свои дни в опале. Память о Панине он хранит свято: создает «житие» своего покойного покровителя, находясь в Италии, рассуждает о его величии и посещает Лукку «не для того, чтоб было в ней чего смотреть, но для того, что Лукка была родина предков моего благодетеля, графа Никиты Ивановича Панина». Вполне возможно, что повесть о «почтенном муже» древности была задумана Фонвизиным как новый памятник его «бедному графу».
Лишенный права лицезреть государя, рассердивший Александра Каллисфен оказывается в обозе, где встречает отвратительного персонажа по имени Скотаз. Как и его русский «родственник» Скотинин, эта «низкая и глупая» «придворная тварь» недолюбливает людей и обожает животных, правда, не свиней, а верблюдов, лошадей и, естественно, ослов. Презирая попавшего в его руки «неудачника», Скотаз ведет себя крайне заносчиво, берется поучать «достойнейшего из учеников» Аристотеля и мучает его без всякого милосердия. Иначе говоря, подобно близкородственному персонажу «Недоросля» (которому Правдин объявляет, что он «прямой Скотинин»), полностью оправдывает свое имя и обходится с Каллисфеном «так невежливо, как от Скотаза ожидать токмо можно».
Точно так же имя Леонада — главного врага добродетельного Каллисфена, «имевшего бесчеловечие немилосердно мучить сего почтенного старца», свирепого и безмерно почитаемого презренным Скотазом — без сомнения, происходит от названия хищного зверя. Звероподобными существами выглядят и ближайшие советники Александра Македонского, например некий Аргион, «вельможа пренизкой души и презнатной породы, имевший зверское сердце и скотский разум». В отличие от этих получеловеков, Леонад представлен мужем разумным и даже обладающим острым разумом, однако, как утверждал Стародум, «прямую цену уму дает благонравие», которого Леонад не имеет и без которого оказывается настоящим «чудовищем».
Кажется, история, рассказанная в «Каллисфене», призвана стать иллюстрацией многочисленных рассуждений Стародума, посвященных обязанностям истинного государя и правилам поведения благородного вельможи: чтобы следовать путем добродетели и никогда с нее не сходить, государь должен иметь великую душу, — объясняет почтенный резонер своему ученику Правдину; «толпа скаредных льстецов» пытается сделать его игрушкой в своих руках и с помощью покорного ее воле правителя достигать гнусные цели. «Льстец — есть тварь, которая не только о других, ниже о себе хорошего мнения не имеет. Все его стремление к тому, чтоб сперва ослепить ум у человека, а потом делать из него, что ему надобно», — поучает он своего ученика. «Я хотел бы, например, — переключается Стародум на „особ высшего состояния“, — чтоб при воспитании сына знатного господина наставник его всякий раз разогнул ему историю и указал ему в ней два места: в одном, как великие люди способствовали благу своего отечества; в другом, как вельможа недостойный, употребивший во зло свою доверенность и силу, с высоты пышной своей знатности низвергся в бездну презрения и поношения». Рассказ о бедном Каллисфене представляет собой одну из таких нравоучительных историй, служащих, как это принято у Фонвизина, целям воспитания справедливого монарха и разумных подданных.
К тому моменту, когда обоз «дотащился» до места назначения и Каллисфен вновь встречается с Александром Великим, «яд лести проник в душу» юного завоевателя и уже «отравил добрые его склонности». Теперь к порочным царским любимцам присоединяются «жрецы» храма Юпитера, «подлой лестью» они окончательно «помрачили рассудок государя», тот объявляет себя богом и начинает «проповедовать странные басни о своем происхождении». Окружающие Александра воины и придворные (в отличие от нарисованной Стародумом счастливой эпохи Петра Великого, когда все «придворные были воины», во время Александра преобладали полководцы, «которые гораздо лучше знали хитрости придворные, а не военные») охотно поддерживают царя в его заблуждении и почитают его как небожителя. Лишь пылкий Каллисфен исполняет свой долг философа, без колебаний обрушивается на смущенного, краснеющего и запинающегося Александра и вопреки новым придворным правилам «уклоняется от приношения жертвы ученику друга своего Аристотеля». Мудрый Каллисфен понимает, что призвавший его «сильный монарх» уже не «сохраняет добродетель», и, рискуя вызвать гнев переменившегося правителя, готовится «употребить против него всю строгость, каковою философия на исправление смертных ополчается».