Фонвизин
Шрифт:
По свидетельству современников, во время одной из неизвестно когда случившихся болезней Екатерины Никита Панин ищет способ прогнать монаршую скуку и предлагает ей послушать его секретаря, который «обладает редким даром подражать всякому голосу». Вызванный Фонвизин разыгрывает уморительную сценку: первые вельможи государства спорят за партией в вист, а основатель воспитательного дома и Смольного института, директор Кадетского корпуса, президент Академии художеств, автор «Генерального учреждения о воспитании юношества обоего пола» и личный секретарь императрицы Иван Иванович Бецкой прерывает их своими бесконечными рассуждениями о воспитательном доме, ломбарде и Институте благородных девиц. Выступление Фонвизина, сумевшего необыкновенно точно воспроизвести голоса знаменитых государственных мужей Российской империи, произвело ожидаемое действие, Екатерина «развеселилась» и милостиво сообщила собрату по перу, что «остается довольна новым с ним знакомством».
Примечательно, что Фонвизин был не единственным пародистом, разыгрывавшим в присутствии Екатерины забавные «представления»: среди многочисленных «проделок» обер-шталмейстера Льва Нарышкина известна показанная им в 1783 году сценка «Княгиня Дашкова произносит речь при открытии Российской академии». Как и Фонвизин, Нарышкин обладал талантом подражать голосам и манерам самых разных людей, за свою склонность к паясничанью был назван императрицей арлекином и сам
В своем первом, отправленном еще в 1763 году, петербургском письме юный Фонвизин обещает сестре Феодосии прислать ей книгу знаменитого автора «Перелицованного Вергилия» Поля Скаррона, «который почитается преславным шутом». Вероятно, называя блистательного французского поэта «шутом», Фонвизин имеет в виду лишь его необыкновенное остроумие, почитает его изрядным шутником; однако в других писаниях он употребляет это слово по отношению к достойным всяческого осуждения гаерам и балагурам, по предположению Якова Грота, к тому же Льву Нарышкину. Не шутом ли, охотно лицедействующим перед «большими господами», выглядит потомственный дворянин Денис Иванович Фонвизин? Не потешает ли он почтенную публику? Ответить на этот вопрос не так-то просто. Ясно только, что «российская Минерва» Фонвизина не только недолюбливает, но и не воспринимает всерьез, для нее он не больше чем самовлюбленный панинский наперсник, пустой забавник, шутовским способом привлекающий к себе внимание «большого двора» императрицы и достойный всяческого осмеяния. По словам Вяземского, ознакомившись с «одним политическим сочинением», составленным по указанию Никиты Панина и предназначенным для великого князя Павла Петровича (надо понимать, речь идет о «Рассуждении о непременных государственных законах»), она, «шутя в кругу приближенных своих», произнесла: «Худо мне жить приходится: уж и господин Фон-Визин хочет учить меня царствовать».
Фонвизин же продолжает переводить наставления для монархов и по возвращении из Франции обращается к сочинениям восточных мудрецов. Своеобразным продолжением «Слова похвального Марку Аврелию» (1777) стала «Та-Гио, или Великая наука, заключающая в себе высокую китайскую философию» (1779), правда, переведенная им с того же французского. Источник фонвизинского перевода и короткая история его бытования в Европе XVIII века известны и детально изучены. В 1730 году эта книга, якобы созданная учениками самого Конфуция, была издана ориенталистом и исследователем истории Древней Руси петербургским академиком Готлибом Зигфридом Байером. Переведенная затем французским китаистом аббатом Пьером Марциалом Жибо, «Та-Гио» была включена в состав выходивших в Париже с 1776 года (незадолго до появления там самого Фонвизина) «Исследований, касающихся истории, наук, искусств, нравов, обычаев и т. д. китайцев» и в таком виде стала известна русскому автору. Взявшись за перевод «Та-Гио», Фонвизин работает с неизвестным ему, но хорошо знакомым европейскому научному сообществу материалом, перечисляет труднопроизносимые имена китайских правителей и неизвестные факты китайской истории. Но не история Древнего Китая интересует русского переводчика — мысли, обнаруженные в этом «памятнике древнего красноречия и мудролюбия», кажутся ему справедливыми и полезными для любого современного правителя. Вслед за древним китайским философом Фонвизин объявляет, что важнейшими качествами истинного монарха являются мудрость и добродетель и лишь благодаря им, а не богатству и изобилию государство достигает истинного «великолепия»; что престол поддерживается «верностью, правотой и честностью», а сокрушается «гордыней, коварством и злобой»; что важнейшим «сокровищем государства» всегда было и будет правосудие; что для своего народа государь должен быть «как отец и мать» и что монарх, стремящийся «достичь совершенства премудрости и добродетели», должен научиться смотреть на мир глазами своих подданных.
Надо сказать, что во второй половине XVIII века китайско-японская тема вызывала у русского читателя самый живой интерес, и перевод Фонвизина пополнил число русских изданий, посвященных языку, нравам и истории далеких восточных соседей: в 1750-х — середине 1760-х годов в журнале «Ежемесячные сочинения» были опубликованы «Рассуждения о китайском языке из писем барона Гольберга» и «Переводы с китайского языка», во второй половине 1780-х годов комедиограф и переводчик Михаил Иванович Веревкин предложил вниманию любознательных, но не владеющих французским языком отечественных читателей четыре тома «Записок китайских», тех самых «Исследований, касающихся истории… китайцев», а незадолго до этого, в 1780 году, не с французского, а, по всей видимости, с маньчжурского языка это сочинение перевел отечественный синолог Алексей Леонтьев. В том же 1780 году Николай Иванович Новиков издал историю жизни Конфуция, а несколько ранее, в 1773 году, старинный знакомый Фонвизина И. Г. Рейхель выпустил книгу «Краткая история Японского государства», в которой, между прочим, отмечается, что японские мужчины невероятно ревнивы, что японский театр необыкновенно хорош и что японцы превзошли китайцев в книгопечатании, хотя и уступают им в искусстве стрельбы из пушек. В России военная мощь китайских мудрецов вызывала не меньшее беспокойство, чем в Японии — не случайно в 1787 году Екатерина II будто бы сказала Державину, что намеревается жить до тех пор, пока не «вышвырнет» турок из Европы, не «наладит торговлю» с Индией и не «собьет спесь» с Китая. Дальний Восток выглядел соседом загадочным, страшным и притягательным, а сходство взглядов писавшего на древнеримскую тему современного французского и древнего китайского философов казалось Фонвизину бесспорным и поразительным.
Опубликованный в майском 1779 года номере «Санкт-Петербургского вестника» перевод «Та-Гио» оказывается последним законченным произведением Фонвизина 1770-х годов, и 1780-е годы русский Мольер начинает с создания самого знаменитого своего творения — комедии «Недоросль». Если, конечно, к числу сочинений Фонвизина не относить сохранившуюся расписку в получении им «пансиона»: «1780 года мая 15 дня получил я, подписавшейся, из комнаты Его Императорского Высочества следуемаго князю Ухтомскому на сию майскую треть пансиона шездесят рублев. Денис Фонвизин».
Бессмертный «Недоросль»
Судя по всему, после женитьбы писательская активность Фонвизина стремительно падает, а выполненные во второй половине 1770-х годов переводы секретаря главного российского фрондера Никиты Панина и верного сторонника Павла Петровича посвящены одной-единственной проблеме — воспитанию добродетельного
монарха. Он много и смешно рассказывает, во Франции в нем видят крупного русского литератора, но список сочинений Фонвизина, еще в 1772 году приведенный Новиковым в «Опыте исторического словаря о российских писателях», остается практически неизменным. По возвращении на родину он в чине надворного советника продолжает служить в Коллегии иностранных дел, в 1779 году «пожалован канцелярии советником» при Секретной экспедиции (или «политическом департаменте»), в 1781 году занимает место статского советника, члена Публичной экспедиции для почтовых дел, а в 1782 году производится в статские советники. Подняться выше Денису Ивановичу Фонвизину было не суждено: в отставку он вышел в том же чине, что и отец, Иван Андреевич, и «уступив» младшему брату, действительному тайному советнику Павлу Ивановичу. Достигнув бригадирского звания, автор одноименной комедии создает окончательный вариант своего знаменитого «Недоросля», успех которого позволит современникам и потомкам назвать Фонвизина русским Мольером, а его учителя Хольберга — датским Фонвизиным, — как сказано в одном из номеров «Московского телеграфа» за 1830 год, «выставившим на позор» «датских Скотининых, Простаковых и Кутейкиных».Европейские же (преимущественно датские) слависты полагают, что своего «Недоросля», как, впрочем, и «Бригадира», Фонвизин создавал с оглядкой на комедии Хольберга, и обнаруживают в нем следы никогда не переводившихся на русский язык «Эразмуса Монтануса, или Расмуса Берга» и «Якоба фон Стюбое, или Хвастливого солдата», а также «Короткого девичества Перниллы» (пьесы, в переводе Алексея Шурлина получившей название «Обманутый жених» и изданной в Москве в 1768 году). В самом деле, госпожа Простакова, намеревающаяся выдать «взятую на руки» дальнюю родственницу Софью за своего брата Скотинина, а затем, узнав о большом наследстве находящейся в ее власти беззащитной девушки, пытающаяся спешно заменить единоутробного брата сыном Митрофаном, следует путем героя «Короткого девичества Перниллы» престарелого Иеранимуса (в русском варианте — Долгоносова). Правда, в комедии Хольберга герой, поначалу хлопочущий о браке своего пасынка Леандра с юной красавицей Леонорой, впоследствии в качестве жениха рассматривает не кого-либо из своих ближайших родственников, а самого себя и, естественно, терпит неудачу: плутоватым помощникам влюбленных героев удается обмануть глупого Иеранимуса, женить его на служанке Пернилле и сделать из некогда респектабельного датского господина посмешище. Трудно сказать, учитывал ли Фонвизин опыт Хольберга, и если учитывал, то в какой мере. Конечно, в знакомстве русского комедиографа с этими пьесами датского классика (разумеется, в немецком переводе) сомневаться не приходится, но является ли знакомство с творчеством старшего современника достаточным основанием для подобных утверждений?
Поиск совпадений в пьесах разных европейских авторов — процесс занимательный и не сложный. Без большого труда их можно обнаружить и у одного сочинителя, например в комедиях самого Фонвизина. Ведь и в «Недоросле», и в «Бригадире» лучший отечественный «комик» рассказывает о несостоявшемся браке сына поместного дворянина с не любимой им девушкой Софьей, чье сердце к тому же отдано добродетельному юноше, Добролюбову или Милону. Больше того, в обеих комедиях Фонвизина наиболее колоритным персонажем выглядит мать покорного воле родителей жениха: набитая дура Бригадирша или грубая тиранка Простакова. Но если некоторое сходство двух главных комедий Фонвизина объяснимо и неудивительно, то названные скандинавскими славистами совпадения между пьесами Хольберга и Фонвизина о непосредственном воздействии датского мастера на «родоначальника русской социальной сатиры» (как еще в 1882 году назвал Фонвизина автор датско-язычной работы по истории русской литературы К. В. Смит) говорить все-таки не позволяют и остаются любопытными и достойными дальнейшего изучения параллелями. Равно как и совпадения между «Недорослем» и многочисленными европейскими комедиями, посвященными проблеме воспитания, «населенными» влюбленными в своих детей матерями, развращенными сыновьями, безвольными отцами, бездарными учителями и добродетельными резонерами.
Куда более аргументированными выглядят соображения отечественных и европейских исследователей относительно связи «Недоросля» с сочинениями французских авторов. Бесспорно, финал русской комедии схож с концовкой мольеровского «Тартюфа». Рассуждения госпожи Простаковой о науке географии («Ах, мой батюшка! А извозчики-то на что ж? Это их дело. Это таки и наука-то не дворянская. Дворянин только скажи: „Повези меня туда“, — свезут куда изволишь») заимствованы из повести Вольтера «Жанно и Колен», где родители юного Жанно обсуждают с невежественным учителем, каким наукам необходимо обучать юного маркиза. В диалогах Стародума с Правдиным и Милоном встречаются едва ли не цитаты из «Характеров, или Нравов нынешнего века» переводчика Феофраста, воспитателя внука знаменитого вождя Фронды Луи Бурбона Конде, знаменитого писателя Жана де Лабрюйера (1645–1696) и «Умозрительного путешествия, или Важных и смешных забав» правнука короля Генриха IV, поэта и комедиографа Шарля Ривиера Дюфрени (1648–1724).
Среди бесспорных русских источников «Недоросля» специалисты называют комедию Екатерины II «О, время», которая, в свою очередь, создавалась под непосредственным влиянием пьесы немецкого писателя, автора духовных од, нравоучительных рассказов и басен, романа, пастушеской драмы и комедий Кристиана Фюрхтеготта Геллерта (1715–1769) «Богомолка» («Betschwester», 1745 год). В самом деле, главная героиня немецкой комедии — проводящая дни в молитвах недобрая вдова фрау Рихардинн мало чем отличается от госпожи Хонжахиной, ее добродетельная, но не получившая должного воспитания дочь Христианхен — от внучки Хонжахиной Христины, жених Христианхен Симон — от русского Молокососова, дальняя родственница хозяйки дома Лорхен — от служанки Хонжахиной Мавры, а друг Симона Фердинанд — от друга Молокососова Непустова. «Неизвестный» (на деле же очень хорошо известный всей отечественной читающей публике) автор русской пьесы, который, как сказано в издававшемся Н. И. Новиковым журнале «Живописец», первый сочинил «комедию точно в наших нравах» и чье «перо достойно равенства с Молиеровым», оказался не вполне самостоятельным, хотя и чрезвычайно скромным драматургом (о своем литературном таланте Екатерина рассуждает в письме Вольтеру от 6/17 октября 1772 года: «…у автора много недостатков, — признается императрица, — он не знает театра; интриги его пьесы слабы. Нельзя того же сказать о характерах: они выдержаны и взяты из природы, которая у него перед глазами. Кроме того, у него есть комические выходки; он заставляет смеяться; мораль его чиста, и ему хорошо известен народ»). При самом поверхностном сопоставлении несомненно похожих комедий «О, время» и «Недоросль» (подчас фонвизинская госпожа Простакова едва ли не цитирует екатерининскую госпожу Хонжахину) становится понятно, что через десять лет после создания венценосной писательницей своей, несомненно, удачной пьесы у нее появился талантливый и грозный соперник: в отличие от комедии Екатерины Великой, сочинение остроумнейшего человека ее блестящей эпохи Дениса Ивановича Фонвизина стоит на уровне лучших образцов комедийного жанра, виденных им в Париже.