Чтение онлайн

В Карлсбаде, где Фонвизин рассчитывает быстро выздороветь, люди кажутся ему весьма привлекательными: своего врача Груббера он называет «знающим доктором и весьма добрым человеком», квартирную хозяйку — «старушкой очень честной», которая «лишнее взять за грех почитает», а с семейством своего нового знакомого силезца майора Массова прощается «со слезами, ибо люди весьма добрые». Даже игрой новой пражской труппы, представлявшей в Карлсбаде комедию «Разум и легкомыслие», Фонвизин остается доволен. И не только ею: в тот же день, 23 мая / 3 июня 1787 года, знаменитый русский драматург «имел удовольствие слышать дочь фельдмаршальши Гартенберг, читающую очень хорошо моего „Недоросля“» (естественно, в немецком переводе). Себе же, как и в юности, Фонвизин кажется человеком чрезвычайно тонким и чувствительным: рассуждая о неизбежной разлуке с «нажитыми» в дороге друзьями, такими как «добрый приятель» и «честный человек» майор Массов, он замечает, что «всякое таковое разставание весьма прискорбно для чувствительнова сердца», а чуть позже, в июле 1787 года в Тренчине, будет «до слез тронут» сценой «нежного» прощания своих новых друзей.

Судя по всему, жизнь в Карлсбаде видится Фонвизину однообразной, но сносной. В своем дневнике он рассказывает о количестве выпитой им «эгерской воды», об увиденных похоронах, походах в комедию и неудачном падении со сломанного стула; он никого не ругает и ни на кого не жалуется, разве что на своего человека Семку, который в свое время испугал безумного Иоганна, а теперь, накануне отъезда из города, по словам рассерженного Фонвизина, «наделал мне

грубостей и насилу согласился ехать». И тут же еще недавно донельзя раздраженный путешественник язвительно добавляет: «Он сделал нам ту милость, что не остался в Карлсбаде ходить по миру».

Совершенно о других, куда более серьезных проблемах Фонвизин рассказывает сестре Феодосии. Из его писем следует, что уже в начале мая путешествующая чета в который уже раз ощущает острую нехватку денег, «…истинно чем жить не имею», — сетует Фонвизин 3/14 мая; дело дошло до того, что добросердечная служанка «Теодора ссудила» своего несчастного хозяина «чем заплатить эскулапам». Без денег «избавиться» от Карлсбада он не может, а «писал ли граф Петр Иванович (Панин. — М. Л.)к наместнику белорусскому (Петру Богдановичу Пассеку. — М. Л.)и заняты ли деньги в Петербурге», не знает. Теперь все свои надежды Фонвизин возлагает на любимую сестру и просит ее в срочном порядке «как-нибудь достать» «тысячи три рублев» и «прислать как наискорее». В следующем письме, датированном 27 мая / 7 июня, карлсбадский пленник сообщает, что до сих пор не получил ответа ни от Панина (относительно перспектив скорейшего окончания тяжбы с недобросовестным арендатором бароном Медемом), ни от сестры (относительно занятых для него денег) и не знает, как ему «отсюда выехать». «Чтоб самому себе не упрекать, пропустя случай возвратить руку, ногу и язык, без чего истинно жизнь моя мне в тягость», Фонвизин намеревается после Карлсбада пробыть «три или много четыре» недели в Тренчине, оттуда проехать в Россию и в августе встретиться с милыми родственниками, однако «сие без помощи денег есть дело невозможное». Наконец 30 мая / 10 июня Фонвизин получает из Праги «банковых ассигнаций 1518» и днем отъезда из Карлсбада, куда теперь съехалось «людей превеликое множество» и где, по его признанию, «если б я здоров был, то было бы мне очень весело», назначает 2/13 июня 1787 года. В Вене, куда Фонвизин прибывает 9/20 июня, он встречается со своими знакомыми, Полетикой, Кудрявским и Цагелем, посещает графиню Малаховскую, которую описывает в тех же выражениях, что и киевскую перевозчицу: «старушка добрая, но личико измятое», и отправляет письма «к брату, к сестре, к графу через Клостерманова отца» (который, к слову сказать, в отсутствие сына вел все дела Фонвизиных, в частности, занимался распространением в России издания «Недоросля» в немецком переводе).

15/26 июня Фонвизины приезжают в Тренчин, где «бани, называемые Теплиц», по уверению знающих людей, значительно «действительнее баденских», заводят новые и возобновляют старые знакомства, принимают приглашения и «время проводят с приятностию». Фонвизин пребывает в прекрасном расположении духа, регулярно получает письма от друзей и близких и из них узнает обо всех семейных новостях, например «о пожаловании брата Александра Матвеевича (Дмитриева-Мамонова, кузена Фонвизина и фаворита императрицы. — М. Л.)гвардии майором». Судя по некоторым дневниковым записям, в Тренчине ему снова кажется, что исцеление возможно: 28 июня / 9 июля «после обеда почувствовал я, что хожу лучше», 30 июня / 11 июля «познакомился я с одною венскою девушкою, которая была точно в моем состоянии, но от здешних вод выздоровела», а 23 июля / 3 августа — знакомый «бодмейстер уверял меня, что я недели через 3 буду рукою владеть», и даже заключил на этот счет с русским путешественником пари. Наконец 24 июля / 4 августа, пройдя полный курс лечения, Фонвизин оставляет полюбившийся ему город и, совершенно растроганный, отправляется в обратный путь. «Выехал из Теплица со слезами, ибо все присутствующие принимали великое участие в моем состоянии», — отмечает он в своем дорожном журнале. Однако, несмотря на все предпринятые усилия, болезнь отступила лишь на время, и уже 28 июля / 8 августа, после случившейся накануне ссоры с неким «осмотрщиком», Фонвизин пережил «ужасную тоску», а 4/15 августа хоть и не ужасно, но снова «занемог». К несчастью, ожидаемого облегчения пребывание в Карлсбаде и Тренчине так и не принесло.

Как и во все время путешествия, по дороге домой ничего примечательного с Фонвизиными не происходит: «в местечке княгини маршалковой Любомирской» они останавливаются в комнате, «где недавно ночевал король Польской», Станислав Август Понятовский, очень давно, в середине 1750-х годов, влюбленный в будущую, а сейчас, в 1787 году, спешащий встретить нынешнюю российскую императрицу Екатерину II. В Бердичеве знакомятся с музыкантом и посещают ярмарку, в мытницкой корчме наблюдают драку хозяина с постояльцами, на российской таможне им «показывают» «всякое снисхождение и учтивость» — ничего любопытного, такого, что могло бы заинтересовать наблюдательного и насмешливого путешественника.

Как кажется, внимание возвращающегося домой Фонвизина привлекли лишь два происшествия: встреча с умирающим графом Скавронским, вероятно, Антоном Карловичем, родственником императрицы Анны Иоанновны и ее дочери Елизаветы Петровны, жалкое состояние которого произвело впечатление на самого Фонвизина, и сцена у дверей киевского трактира. 18/29 августа Фонвизины узнают о существовании в Киеве хорошей гостиницы и, приехав в город, намереваются ее разыскать. Неизвестный мальчик вызывается проводить семейную чету, и уже около самых ворот путешественников настигает давно их преследовавшая туча. «Молния блистала всеминутно, дождь ливмя лил, — рассказывает Фонвизин об этом неприятном приключении, — мы стучались у ворот тщетно, никто отпереть не хотел, и мы, стояв больше часа под дождем, приходили в отчаяние; наконец вышел на крыльцо хозяин и кричал: „Кто стучится?“ На сей вопрос провождавший нас мальчик кричал: „Отворяй! Родня Потемкина“. Лишь только произнес сию ложь, в ту минуту ворота отворили, и мы въехали благополучно. Тут почувствовали мы, что возвратилися в Россию». По Фонвизину, на своем опыте убедившемуся в магической силе самого имени Потемкина, лишь в этой стране родство с его однокашником способно заставить трактирщика проявить милосердие и пустить на ночлег страдающих от непогоды путешественников. Потемкина же находчивый мальчишка-провожатый упоминает не столько из-за общероссийской славы прославленного временщика, сколько из-за хорошего с ним знакомства киевлян. В начале 1787 года, когда Екатерина предпринимает свое известное путешествие в Крым, Григорий Александрович Потемкин ожидает ее в Киеве, а затем в течение без малого трех месяцев (во все время пребывания императрицы в Киеве) живет в Киево-Печерской лавре. В апреле 1787 года Потемкин оставил город, а в августе, как понял переменчивый хозяин постоялого двора, в него приехал кто-то из его родни. Может ли киевский трактирщик оставить без крова таких влиятельных гостей?

В Киеве Фонвизин раздает визиты важным персонам, губернатору и митрополиту, в сопровождении жены вновь посещает монастыри и присутствует на обеднях, занимает у знакомых 200, а потом, уже в Полоцке, 50 рублей: вернувшимся в отечество супругам вновь остро не хватает денег. В Чернигове же, где путешественники оказываются через несколько дней, они отмечают печальную дату, вторую годовщину со дня начала болезни Фонвизина, в конечном счете ставшей причиной этого путешествия: 28 августа / 8 сентября, записывает он в своем журнале, «жена ходила к обедни и пела молебен завтрашнему дню усекновения, ибо в этот день тому два года убил меня паралич в Москве». С тех пор, несмотря на все уверения Фонвизина, здоровье его нисколько не поправилось, и возвращающийся с вод путешественник выглядит настолько плохо, что некий купец Крамер, с которым он встречается в Нарве 16/27 сентября, не может скрыть своего

испуга. Наконец 20 сентября / 1 октября супруги приезжают в столицу, и о дальнейших событиях своей жизни Фонвизин планирует рассказывать в так называемом «Журнале пребывания моего в Петербурге». Однако, по сравнению с наполненным событиями заграничным путешествием и даже с малоинтересным возвращением в отечество, дома с Фонвизиным не происходит ничего достойного хоть какого-нибудь внимания. В России его жизнь становится пустой и бесцветной, день ничем не отличается от другого: те же немногочисленные посетители, те же бесполезные лекарства, те же болезни… Уже 14 ноября 1787 года изнемогающий от скуки Фонвизин делает примечательную запись: «Поутру были у меня Пузыревский (петербургский губернский прокурор и приятель Фонвизина Александр Николаевич Пузыревский. — М.Л.)и Петр Семенович Роговиков (родственник Екатерины Ивановны, петербургский купец и член губернского магистрата. — М. Л.).От сего дня по нижеписанное число вел я жизнь так единообразную, что записывать было нечего», а чуть ниже, после записи, датированной последним днем ноября, отмечает: «Весь декабрь не значил ничего и не стоил записывания». В таком печальном положении Фонвизин завершает год, на который еще недавно возлагал все свои надежды; в январе 1788 года он предпримет попытку продолжить свой дневник, но вскоре окончательно откажется от этой затеи.

В своих журналах 1787 года пораженный болезнью путешественник, а затем петербургский затворник рассказывает о посещениях театра, крайне редко — о чтении книг и ни разу о собственном творчестве. Кажется, в 1787 году Фонвизин заканчивает свою писательскую карьеру и прекращает печататься. Между тем в изданном его старым приятелем Н. И. Новиковым в том же 1787 году сборнике «Распускающийся цветок, или Собрание разных сочинений и переводов, издаваемых питомцами учрежденного при Императорском Московском университете Вольного благородного общества» увидела свет фонвизинская басня «Лисица-казнодей». Это короткое и изящное сочинение представлено издателями как образцовая басня, начинает ряд помещенных в журнале стихотворений басенного жанра и сопровождается характерным комментарием: «Издатели „Распускающегося цветка“ изъявляют сим признательность свою к славному Стихотворцу, известному свету многими своими громкими сочинениями, который доставил им сию басню для поощрения их к дальнейшему получению вкуса в свободных науках». В 1761 году юный «студент» Московского университета Денис Фонвизин дебютирует со своим переводом басен известного всей Европе Хольберга, а через 26 лет получивший европейскую признательность знаменитый русский писатель и, к слову сказать, родной брат директора университета Павла Ивановича Фонвизина Денис Иванович Фонвизин любезно соглашается преподать новому поколению университетских «питомцев» урок правильного баснеписания. В самом деле, в 1780-е годы Фонвизин известен всем любителям отечественной литературы, а личное с ним знакомство становится мечтой любого молодого литератора: еще в 1780 году 22-летний Михаил Никитич Муравьев, знаменитый в будущем поэт и переводчик, назвал разговор с Фонвизиным в Музыкальном клубе «удовольствием для моего тщеславия». Правда, в 1787 году опытный поэт Фонвизин не в первый уже раз скрывает свое имя, равно как и то обстоятельство, что его стихотворение является переводом одноименной прозаической басни современного ему немецкого поэта Кристиана Шубарта.

Делая, как это принято у баснописцев, героями своего сочинения диких и домашних животных, повествуя о печальном происшествии, случившемся в отдаленном ливийском лесу и вызвавшем у его обитателей самую разную, но непременно бурную реакцию, Фонвизин в какой уже раз обращается к своей любимой и давно им разрабатываемой «скотской» теме. В вышеупомянутом «большом лесу» умер «лев, звериный царь», и «со всех сторон» на его пышные похороны «стекаются скоты». Придворная проповедница лисица забирается на кафедру и громким голосом прославляет добродетели покойного владыки, восхищается его кротостью, мудростью, приверженностью идеям гуманизма и справедливости, а также бесконечным «скотолюбием». Многочисленная аудитория молча внимает вопящему оратору, и лишь незаметный крот с негодованием, но тихим шепотом объявляет собаке, что все сказанное лисицей — есть «лесть подлейшая». Он «знал льва коротко» и может рассказать о «похвальном правлении» «мудрого царя»: оказывается, покойник «был пресущим скотом», злым и глупым тираном, окружившим себя несправедливыми «любимцами и вельможами». Лисица утверждает, что лев был «своим рабам отец» и опорой его трона являлось беспримерное «скотолюбие», однако всем известно, что «трон кроткого царя, достойна алтарей, был сплочен из костей растерзанных зверей», что «благоразумный слон» почел за лучшее оставить лес и «сокрыться» в степи, «домостроитель бобр» лес не покинул и в наказание за свое легкомыслие «от пошлин разорился», а придворный художник, честный и трудолюбивый «пифик слабоум» (слабоумная обезьяна), «с тоски и голоду третьего дня издох». Возможно ли, зная все это, прославлять тирана и «столь явно и нахально» «сплетать ложь»? — заканчивает свое пространное выступление недоумевающий крот. Собаке же, живущей «меж людей», поступок лисицы странным не кажется; для мира, который она изучила, совершенно естественно, «что низка тварь корысть всему предпочитает» и «что знатному скоту льстят подлые скоты». Люди, какими их знает мизантроп Фонвизин, часто бывают б ольшими зверями, чем сами звери.

На вопрос же, почему лисица-казнодей прославляет мертвого и неопасного, а не живого и всесильного льва, исследователи творчества Фонвизина единственно верного ответа не имеют, полагают, что своим появлением басня обязана смерти кого-то из российских монархов, и уже не одно столетие пытаются понять, о чьем погребении здесь идет речь. Высказывались как аргументированные предположения, что басня «Лисица-казнодей» была создана в начале 1760-х годов и посвящена кончине Елизаветы Петровны или даже Петра III, так и совершенно абсурдное — что в 1787 году Фонвизин называет мертвым львом умершего в 1791 году Потемкина. Однако наиболее убедительными кажутся аргументы ученых, полагающих, что эта басня была написана незадолго до публикации и к смерти того или иного российского монарха не имеет ни малейшего отношения. Не содержит она намеков и на здравствующую ныне императрицу: из напечатанного на обороте титульного листа издания «Одобрения» следует, что «Красноречия Профессор и Ценсор печатаемых в Университетской Типографии книг» Антон Алексеевич Барсов не увидел в сборнике, включающем фонвизинскую басню, «ничего противного наставлению», данного ему «о рассматривании печатаемых в Университетской Типографии книг», и счел возможным допустить его к печати.

Иначе сложилась судьба другого творения Фонвизина, журнала «Друг честных людей, или Стародум». После бессмысленной и скучной осени 1787 года энергичному автору удается найти занятие, способное удовлетворить его потребность «упражняться в писании», и в самом начале 1788 года Фонвизин официально объявляет о намерении приступить к изданию нового «периодического сочинения, посвященного истине». По его собственному признанию, тяжелая болезнь не позволяет «сочинителю „Недоросля“» сконцентрироваться на создании большого, требующего «непрерывного внимания и рассуждения» «театрального сочинения», и наиболее приемлемым для него «родом сочинений» он называет состоящее из «разных материй» «периодическое творение». Развивая успех «Недоросля», Фонвизин намеревается ограничиться публикацией переписки хорошо известных отечественному читателю персонажей знаменитой комедии: Стародума, чьи сценические разговоры «публика и доныне с удовольствием слушает», Софьи, продолжающей получать советы от своего добродетельного дядюшки, и Скотинина, который «от роду ничего не читывал», но, как выясняется, письма составляет с большим мастерством. Из названия журнала и первого, датированного январем 1788 года письма «сочинителя „Недоросля“» следует, что центральной фигурой задуманного издания станет Стародум, «особе» которого автор «одолжен» «за успех комедии» и чьи напечатанные в журнале мысли «своею важностью и нравоучением, без сомнения, российским читателям будут нравиться».